gistory (gistory) wrote,
gistory
gistory

Categories:

Владимиров И. А. «Памятка о Великой Отечественной войне». Тетрадь XII

Тетрадь XII

   Дома мы не праздновали 1 Мая, а пошли (я и Мария) по приглашению к милой гостеприимной Тамаре Александров не и Василию Андреевичу. У них мы провели несколько счастливых, радостных часов, забывая о тяжелых днях голодной жизни. После радостных разговоров любезная хозяйка пригласила перекусить, а жизнерадостный украинец угостил горилкой, вкусно настоянной на сухих мандариновых корках. Выпили немало и закусили сытно и обильно, так что встреча праздника останется надолго в памяти о прекрасных чутких людях, наших друзьях. На следующий день (2 мая) |пришла навестить нас дочь Лёля с милым внучком Сержей и мужем — искренним другом Николаем Николаичем или, верней, Колей. Они привезли с собой из Лесного, где они теперь живут, крупы и проч. для «общей каши», а Коля подарил мне бутылку спирта. Сварили кашу, попили чаю, а я спирту, порадовались за загорелого краснощекого веселого мальчугана Сережку. Он заметно окреп, вырос и стал хорошо выговаривать слова, которые он еще недавно совсем плохо говорил, пробыли они до б часов, т. к. путь в Десной на двух трамваях представляет большие трудности, особенно с малышом, ибо все вагоны переполнены до невероятности. К Гале, жене Евгения, мы нанесли визит 3 мая, посидели у нее, поласкали Игорьчика и скоро ушли, но милая Галя не пустила нас, пока не накормила супом и вкусными конскими котлетами. На следующий вечер мы навестили Александру Гавриловну и Клавдию. Обе они очень похудели и выглядят плохо, я очень боюсь за них, но питаются они не худо, хлеба достают много, а Клавдия ходит в столовую на «усиленное питание» и говорит, что чувствует себя хорошо. Каждый день около часу дня приходится слышать воздушную тревогу, но иногда самолеты даже не появлялись над городом, т. к. наши истребители, своевременно вылетев навстречу, прогоняют немцев обратно. Немцы, видимо, также очень не любят наших молодцов-зенитчиков, устраивающих «огненную завесу» из выстрелов своих зениток, густо расставленных по берегам Невы и окрестностям города. Я знаю несколько случаев, когда германские самолеты, объятые пламенем, падали в городе и окрестностях, а один бомбовоз, метивший разбомбить наши боевые суда, упал, как подстреленная ворона, в Неву близ моста лейтенанта Шмидта.

Я принялся хлопотать об «усиленности питания» для себя, Марии и Руфины. Мы переговорили с Тамарой Александровной. Она любезно помогла нам и дала ценные указания, даже достала талончики к докторам в поликлинике. В назначенный день я пришел на осмотр. Докторша, осмотрев мою ногу, заявила мне, что я почти здоров, но что она может доставить возможность «подкормиться»! Я, конечно, поблагодарил ее и в душе, посылая ее чёрту, пошел домой. Через день я выстоял многочисленную очередь «на осмотр комиссией».
В первый день не удалось попасть, а на следующий день я и Мария получили талоны, были опрошены комиссией из одного человека (!) — доктора Зои Андреевны. Дали направление в столовую «фабрики-кухни», где буду питаться с 18-го.

Одновременно с хлопотами я провел свои эскизы в ЛОССХе. Оба эскиза утверждены, кроме того, мне дали новую тему для выставки, отображавшую подвиги партизан. Мне досталась тема: «Партизаны уничтожают отряд фашистов». Придя домой, я сразу принялся за компоновку и, кажется, довольно удачно. Я также начал писать «Украинский хуторок» в подарок милой Тамаре Александровне.

16 мая ночью была жуткая стрельба зениток и взрывы бомб. Почти целый час слышалась громовая беспрерывная канонада. Мы не спали и каждую минуту с трепетом ожидали разрушения дома и нашу безвременную смерть. Но судьба еще раз сжалилась над нами, и когда канонада затихла, мы безмятежно уснули.

Утром 18-го в первый раз я пошел на «фабрику» позавтракать. Сперва я встал в очередь на покупку чеков. Кто был в пальто, тем нужно было выстоять вторую очередь для сдачи верхней одежды, затем все по очереди должны были стоять за ложкой, вилкой и ножом. Дальше я пошел искать себе место. За столиками сидело по 4 человека. Зал был переполнен, публика самого разношерстного вида, Женщины явно преобладали (приблизительно 90 %). В громадном большинстве это были пожилые работницы, домохозяйки, рваные, худые, изможденные с землистыми лицами. Все они нервно-раздражительные, ворчливые, злые и безумно голодные. Незначительный мужской персонал состоял из рабочих и небольшого числа интеллигентов, довольно много было мальчишек «фабзайчат» и ремесленников и таких же девчонок. Эта молодежь — озорная, крикливая лезет всюду, куда им не следует показываться.
Опрятно и чисто одетые официантки расторопно разносят подносы с кушаньем и стаканы шоколада или чая. За порядком наблюдают «распорядительницы». Это живые и весьма убедительные доказательства, какую пользу здоровью приносит человеку «усиленное питание» в «фабрике-кухне». В самом деле, все официантки и, конечно, больше всего «начальство» служат примерами счастливой, сытой жизни в наше голодное время. Лица румяные, щеки, губы налитые, а масляные глазки и полнота форм упитанных фигур очень убедительно свидетельствуют, что эти служащие не теряют своих килограммов веса тела, а значительно приобретают вес.

«Вот где доноров надо поискать», — сказал мне военный врач, сидевший рядом за столом. Я, конечно, чувствовал, что ни одна разъевшаяся округлившаяся официантка не отдаст ни капли своей крови, но промолчал и заметил только: «Едва ли это удастся». Через несколько дней я за ужином снова встретился с врачом и спросил о донорстве.

— Вы не поверите, сколько оскорбительных ответов я наслушался. Они, не стесняясь, крыли меня самыми гадкими площадными выражениями вроде: «Ишь ты, такой-сякой! Хочешь за деньги нашу кровь взять! Нет, не надо твоих денег! Я свою нажитую кровь ни одному чёрту не отдам!». А бывало, что ответы случались еще решительнее и грубее.

Ежедневно три раза я посещал просторный зал, заставленный сотнями столов с голодающими гражданами и оборванными работницами, с ползающими по одежде отрядами крупных вшей. В общем, я был доволен «питанием», даже, несмотря на массу отрицательных моментов, вроде однообразия блюд: утром пшенная каша, днем пшено в виде гарнира, а на ужин тоже пшено в виде запеканки. Сахара совсем не дают, а заменяют скверными сахарно-соевыми конфектами и безвкусной глюкозой.

В ЛОССХе я побывал 23 мая, где оформил свой переход из месткома ЛенИЗО на учет Горкома художников и получил новое направление на повторение усиленного питания.
Мария гостит в Лесном у Коли, Лёли и Сережи. Вчера в Лесной ездила Руфина и сообщила, что там все здоровы. От Жени все еще нет сведений, а Зина прислала из Красноярска с лётным инженером второго ранга Влад. Моисеевичем письмо, где ярко описала ужасные трудности переезда зимой и заканчивает письмо радостью, что все это пережито и что теперь все они и Наточка здоровы, весело встречают весенние дни.

Положение на фронтах почти без изменений, говорят по радио и в газете, что наши войска двигаются к Харькову, но тут же узнаем, что «по приказу из Москвы» наши герои «эвакуировали» Керчь в полном порядке... очень странно! Да и вокруг Ленинграда блокада не уменьшилась, а, пожалуй, усилилась, т. к. обстрел города и ночные канонады вокруг всего города не прекращаются ни на один день. Смертность в городе слегка уменьшилась — народ бросился питаться травой. Во всех скверах и особенно на зеленеющих местах на окраинах молено встретить детей и взрослых, щипающих и собирающих траву, молодые поросли и листья, из которых варят щи и пекут вкусные(?) лепешки. Здесь, кстати, следует сказать, что желудочные болезни — колиты, поносы и брюшной тиф заметно усилились (по словам врача).

В конце мая началась в Ленинграде общегородская «огородная лихорадка». Почти все учреждения, фабрики и заводы, подогреваемые Лен- и райисполкомами, газетой и по радио, принялись за «организацию подсобных хозяйств». За дело взялись люди, понятия, не имеющие о выращивании овощей. В тех случаях, когда находился хоть плохонький агроном, дело шло лучше, но рабочих нет. Где их достать? Но тут очень скоро нашлись добрые детолюбивые люди. «А ведь школьники бездельничают, домохозяйки тоже только болтают всякое о военных действиях, а сколько женщин-рабочих без дела болтается?». Вот и получился «приказ» об обязательной мобилизации рабочих рук на огородные работы. Пошли-поехали бабы, девушки и подростки с лопатами и граблями за город «огородничать». Эта «лихорадка» охватила даже отдельных лиц. Лёля, живя с Колей в Лесном, «организовали» недурной ого род. Так же поступила докторша Тамара Александровна и очень много других.

Дни шли. Я, Мария, Вера и Руфина устроились на «усиленное лечебное питание для дистрофиков» в помещении фабрики-кухни. Аккуратно три раза в день мы ходили на питание. Выстаивали сотенные очереди за талончиками — отрывные трамвайные билеты сталинградских и бакинских трамваев. Кормили нас, в общем, недурно, к чаю давали куски шоколада, а иногда плохие дурандовые конфеты. Мясных блюд попало нам мало, все больше черная лапша, горох, каша и пшено — пшено без конца. За едой мы очень часто прослушивали обстрелы и трескотню зениток.

Наш враг все время не унимался и ежедневно обстреливал весь город и особенно часто наш Приморский район. Несколько снарядов попали в б. Павловское воен. училище, где теперь большой военный госпиталь, также попало в военные объекты, находящиеся поблизости. В городе многие случаи обстрела заканчивались жертвами мирных граждан
Художественная деятельность в городе, в ЛОССХе почти замерла, только «старики» да десяток честных, уверенных в своей силе и технике молодых художников работают, исполняя задания на оборонные темы. Я сдал законченные эскизы «Медпункт у партизан» и «Партизаны отбивают обоз германцев». Не медля, начну еще боевых эскизов, но ежедневные обстрелы не дают спокойно работать. 22 июня прошла годовщина начала воины с германцами. В этот день враг особенно жестоко обстрелял и даже бомбил город, много вреда он наделал городу. 24 июня меня пригласили из ЛОССХа питаться в столовой при театре, где весной я подкреплялся в стационаре. Несмотря на трудность дальнего пути (на трамвае я мог доехать до Садовой улицы), я добрался, встретился с Дормидонтовым и другими товарищами, съел два завтрака и пошел домой под сильным обстрелом, который слышался со стороны Васил. острова и Петр, стороны. Трамвай довез только до Штаба. Мильтон сказал, что «току нет», но это была неправда. Трамвай был остановлен потому, что дальше районы сильно обстреливались. Я пошел пешком. Канонада кончилась. Идя по Пионерской улице, я заметил, что несколько граждан стоят перед нашим домом и смотрят на фасад. Я сразу почувствовал неладное и тут же заметил, что панель пред домом засыпана осколками кирпичей, мусором и битыми стеклами. Попал снаряд врага! Подойдя поближе, я увидел, что действительно снаряд дальнобойного орудия ударил в крайнее правое окно третьего этажа, прошел через второй этаж и разорвался в первом этаже, разрушив квартиру № 6 в первом этаже.

Убедившись, что моя квартира цела и что в № 6 никто не живет, я сразу успокоился. Мария была очень потрясена взрывом, но тоже скоро успокоилась. Она подробно рассказала, как весь дом «тряхнуло», даже картины перевернулись на стенах и все стенные часы остановились. Полы и переборки частично разрушены, но капитальные стены целы и только внизу видна небольшая выбоина. Рамы, двери и окна со стеклами вылетели из своих мест.
— Ну, вот, нашему дому достался немецкий подарок, — сказал я совершенно спокойно.

Вскоре пришли девушка и молодой человек чтобы узнать, есть ли человеческие жертвы. Это были связисты. Узнав, что жертв нет, они тотчас же удалились и сейчас же прикатил автомобиль с двумя военными вероятно из Н.К.В.Д. Они осмотрели место взрыва и, убедившись, что опасности обвала стен не и остальным квартирам не грозит разрушение, уехали для осмотра других следов обстрела. На следующий день (25 июня) к нам приехали Коля и Лёля. Они хорошо выглядят и перспективы их жизни и работы у Коли хороши и устойчивы. Он опять привез в подарок бутылочку спирта, и я снова почувствовал прилив интереса к работе и художественному творчеству.

В 20-х числах я начал хлопотать, чтобы еще раз подкормиться на фабрике-кухне, на этот раз это оказалось значительно труднее. Всем желающим были придуманы хитроумные препятствия — было объявлено, что «необходимо представить на осмотр Комиссией врачей анализы крови и мочи». В лабораторию хлынула масса больных и полубольных и образовалась «пробка» бюрократического вида. Лаборантки, никогда не видевшие такого наплыва клиентов, всячески ставили препятствия и надолго оттягивали сроки выдачи листков с анализами. Много раз я часами стоял в очередях у лаборатории, но моя настойчивость и терпение победили. Я через неделю все получил и направился на комиссию. Доктор, пересматривавшая мои «документы», заявила, что анализы совсем не нужны, и выдала направление. Через два дня я прикрепился и начал «питаться». Все это время я ежедневно совершал прогулки на Фонтанку, где съедал свои завтраки или иногда обеды, что было вкусней и питательней. Мария и дети ели «зеленые» щи и все, что получалось по карточкам.
Эвакуация в городе развертывается во всех направлениях — из города увозят женщин с детьми, старух, больных, словом, всех, не могущих носить оружие.

Канонады германских и наших артиллеристов продолжаются без перерыва все время, но бомбардировка и обстрел города заметно ослабели. Мне объяснили, что внимание германцев обращено на Южный фронт, где немцы заняли 3 июля Севастополь и направили удары на Воронеж, Старый Оскол, взяли Россошь и 12 июля, перейдя Дон, заняли Богучар и т. д., по-видимому правдяя клиновой удар на Сталинград, чтобы отрезать нашу южную житницу и Бакинский нефтяной район от нашей многострадальной Родины. Мне все-таки не верится, что наши войска не сумеют опрокинуть врага. Германское командование направило удар по Сев Кавказу и на Волгу — на Сталинград. Очень скоро был занят Ростов-на-Дону, Батайская, Тихорецкая, Мин. Воды. Передовые отряды заняли ряд городов в предгорье (Моздок, Нальчик и западнее — Краснодар, Майкоп и другие). Я с ужасом рассматривал карту и дивился, как это наши войска не остановят победного движения немцев.

В середине сентября я заметил, что движение немецких армий остановилось в районе Владикавказа и у Сталинграда. Прошло еще несколько недель, и мы с радостью узнали, что в районе Орджоникидзе немцам нанесен хороший удар, после которого они стали откатываться на север. Также (почти одновременно) их ударили под Сталинградом. Город (длиной в 18 километров) оказался частично занятый немцами, а на окраинах энергично действовали наши войска, поддерживаемые моряками волжской флотилии. Бои в Сталинграде были очень ожесточенные — немцы засыпали наших фугасными бомбами, поджигали целые кварталы, где засели наши войска, но и наши не терялись. В ночных вылазках наши герои уничтожали роты за ротами и батальоны за батальонами, так что немцы остались только в средней части города. Еще через несколько дней мы с радостью узнали, что Сталинград окружен 2 февраля 43 года полностью и сдается. Одних пленных взято 33 000 человек, включая фельдмаршала Паулюса, его нач. штаба генер. Шмидта и более 20 немецких, румынских и др. генералов, а полковников и офицеров взято в плен несколько сотен. Наши трофеи: самолетов — 744, танков — 1517 орудий — 6523, минометов — 1421, пулеметов — 7489 винтовок — 76 887 и в такой же пропорции все возможное оружие, предметы снаряжения и продукты. В общем удар по германской армии был так сокрушителен, что немцы захваченные в плен в соседних городах и населенных пунктах, стали постепенно откатываться на запад, а наши герои погнались за ними и быстро-быстро отбили Сальск, Мин. Воды, Краснодар 12 февраля, 14 февраля взят Ростов-на-Дону, а 16-го штурмом взяли Харьков! Радость была всеобщая. Россия вздохнула облегченно — сердечно приветствовала успехи героев-бойцов и великого руководителя и главнокомандующего тов. Сталина. В этих боях отличились наши генералы Рокоссовский, Воронов и др.

В Ленинграде в течение всей осени и зимы немцы бомбили беспрестанно — почти ежедневно налетали бомбовозы и город подвергался артиллерийскому обстрелу из тяжелых орудий, расположенных где-то в районе Пулково-Дудергоф и дальше. Много домов и жителей пострадало от этих бессмысленных обстрелов и разрушений. К сожалению, наши воздушные и наземные войска оказались не в силах прекратить бесчинства немцев.

Возвращаясь несколько назад, следует упомянуть, что новый 1943 год мы встретили сравнительно хорошо, выпили по стопочке водки и по бокалу вина, поели закуски — колбасы и консервов. По «дополнительной» карточке, прикрепленной к столовой ЛОССХа, я ничего хорошего не получаю — только супы из хряпы, каши-пшенки и котлеты из молотых селедок, так что мое питание идет очень плохо, а работа предстоит большая. Я взялся и подписал 2 договора на картины «Бой в Тихвине» и «Штурм Шлиссельбурга», дал размеры подрамников и даже купил холста. К счастью, я дома нашел хорошо загрунтованную фанеру и быстро написал картину «Узел блокады сдается» — немцы оборванные вылезают из своего блиндажа и сдаются нашему отряду.

10 января в ЛОССХе мне объявили, что 12-го я вместе с бригадой художников выеду на фронт. К 11 часам я приехал к Дому Армии и Флота, где уже собрались товарищи (6 человек), я, художник Пакулин и командир (по полит, части) поехали на «Эмочке» по направлению Международного проспекта. В последних громадных домах жилмассива мы зашли к политруку С***, который уже распорядился направить нас дальше на фронт — на Пулковскую гору.

Долго мы ждали «машину», но было уже темно, когда нам заявили, что поедем на санях! Действительно, пришлось устроиться на санях, нагруженных мешками, ящиками с продуктами. Делать было нечего — поехали. Мороз 15°, на ногах у меня штиблеты и носки — очень скоро я стал замерзать. Ноги закрыли сеном и какой-то тряпкой. Ехали около 3 часов по ровной местности, направо и налево у дороги торчали из снега изуродованные остовы и части германских танков, грузовиков и др. военных машин. Лучи наших и германских прожекторов все время шарили по небу. Несколько раз наши лучи сходились на какой-то точке, и сейчас же оглушительный треск наших зениток разрывал тишину ночи. Поднявшись по извилистой дороге на восточный склон пулковских холмов, мы остались у приземистой землянки, где нам предстояло переночевать. Не раздеваясь, мы улеглись на узких и коротких досках какой-то грязной скамьи и быстро уснули. Рано утром пошли в политуправление к политруку тов. П***. Мы предъявили свои документы, он их и не смотрел, а просто сказал:
«Вы теперь наши гости. Ходите, где хотите, рисуйте, Я пишите все, что вас интересует».

И мы сейчас же пошли по землянкам командиров.

Особенно радушно нас принял капитан Николай Николаевич Соколовский. Он сейчас же распорядился покормить нас. На крошечном столике из двух дощечек со скатертью из «Правды» появились тарелки с хлебом, прекрасной жирной пшенной кашей и тарелкой с ломтиками шпика, по 100 граммов разведенного спирта.

Пожелав взаимных успехов и радости, мы выпили, закусили и принялись за кашу. Плотно закусив, пошли осматривать окопы, блиндажи и вообще всю окрестность, причем нас предупредили, чтобы не подниматься в гору дальше резервного расположения, иначе какой-нибудь ретивый снайпер-фриц может уложить кого-нибудь из нас на месте. Вдали слышалась артиллерийская канонада и короткие очереди пулеметов. Дорога по склону горы была очень скользкая, и я много раз падал в снег, но мой милый спутник и связист-красноармеец моментально ставили снова на ноги. Три дня мы ходили, рисовали все, что могло бы быть нужно для правильного отображения жизни и боевых действий на фронте. В одну из ночей германцы пустили десяток снарядов по нашему расположению, и утром мы увидели зияющие черные пятна неостывших еще воронок. В один из дней мы зашли к командиру полка тов. П***. В его землянке, состоящей из 3 крошечных комнатушек, сидели два командира рот. Нас угостили водкой, закуской и чаем. Полковник рассказал много интересных моментов.
Пробыв на фронте около недели, мы сердечно расстались с друзьями, комсоставом, бойцами и милым связистом тов. Христич. Обратный путь мы также проделали на санях, но я уже был в валенках, выданных мне с обязательством возвратить по приезду в город, что, конечно, было исполнено в точности. Моя поездка на фронт дала мне очень многое. Я видел нашу боевую линию окопов, блиндажей, ходов сообщения, огневые точки, разбитые немецкие доты и дзоты, правда, не железобетонного типа, но именно такие, какие являются предметами почти ежедневных местных боев с нашими войсками.

Особенно много впечатлений я почерпнул во время пребывания на фронте от встреч с бойцами и командирами. Эти люди совсем не похожи на тех солдат и офицеров, с которыми я встречался в боевой обстановке прежних войн. Начиная с внешнего вида — одежды, вооружения, экипировки и кончая их отношением между собой и к начальству. Я чувствовал необыкновенную простоту, искренность и глубоко заложенную морально-духовную силу. Все эти новые элементы жизни людей, постоянно находящихся перед угрозой смерти, глубоко поразили меня, и я почувствовал, что это и есть то, что еще наши художники-баталисты не поняли, не освоили и над чем я должен серьезно поработать, отбросив все мои прежние наблюдения и изучения.

С лихорадочной быстротой я дома принялся компоновать и оформлять эскизы, вырабатывать персонажи и движения для будущих картин. К сожалению, после поездки у меня началась болезнь печени и припадки болей в желудке. Мне пришлось обратиться к врачам и лечь в постель. Упорная болезнь держала почти два месяца в постели, но все-таки я выкроил себе достаточно времени, чтобы написать «Бой в Тихвине» и хорошо закончить «Подвиг партизан» (поезд, пущенный под откос) и даже переписать давно начатую «Жертвы фугасной бомбы» (пожарные выкапывают и выносят людей из-под обломков). В ЛОССХе наши главари очень разбросались и не сумели помочь мне с подрамниками, и мне самому пришлось спиливать и сколачивать подрамники для картин, и 25 апреля Максим Иванович унес мои работы на прием картин к 1-майской выставке. Моя болезнь снова усилилась, и праздник встретили далеко не радостно.

В течение марта и апреля меня радовали письма от Жени, который, по-видимому, находился на каких-то военных курсах в районе к югу от р. Свири, он очень хотел бы приехать в Ленинград, но начальство его не отпускало. Я и мои домашние получили письма от Алекс. Гавриловны и Клавдии, живущих где-то в Барабинской степи (южная Сибирь). Их жизнь очень тяжелая, морозы 40—50°, а теперь началась жара 25°, питание трудно достается, выдача хлеба 200 гр. Также получили в самом конце апреля телеграмму от Лики — она живет с мужем и Наталкой в Красноярске — подробностей не знаю, т. к. писем нет. Галя, жена Жени, с Игорем живет хорошо у отца в деревне близ Красного Холма. Лёля с Колей и милым Сергунькой продолжают жить в Лесном. С ними часто встречаемся, они оба работают на спичечной фабрике Лесотехнической академии.

Больше всего меня поразило письмо 3. И. Б***, в нем было столько искренней теплоты, что я усилил переписку с ней. Она и Рогнеда поступили в армию на службу и живут при авиационной части близ Сясьстроя на южн. берегу Онежского озера. 3. И. так тепло отнеслась к моему тяжелому положению, что прислала большую посылку с крупой, картошкой, мясом и т. д. Мы были все очень рады ее любезной отзывчивости, так как у нас ничего не было, кроме скудных выдач по карточкам и до очередного получения «академического пайка», который я уже получал 4-й месяц. Картошка 3. И. была превосходна, мне ее варили, а я ее запекал в моей печке и ел во время перерывов в работе над картинами. Благодаря хлопотам и заботе моей милой Верочки, следящей за моим здоровьем, как любящая мать, я с апреля встал на «усиленное диетическое питание» в столовой №10 (на углу Ропшинской и Большого проспекта). Пищу дают вкусную, но порции очень маленькие. На май я еще получил на месяц питание из одной столовой, и Мария устроилась так, что каждый день она ходит с посудинами в столовую, и уже дома мы разогреваем и едим свои порции. Верочка и Руфина питаются частично из заводской столовой по карточкам, забирая для нас из ЛОССХа, что возможно по «дополнительной» карточке.

В городе идет обычная по прошлому году лихорадочная кутерьма с овощной кампанией. Все в городе кинулись на огороды, делят землю, копают грядки и под агитацией радио и газет готовятся вырастить тонны овощей на осень. Очень хорошо, если у «огородников» хватит настойчивости и сил произвести необходимые нелегкие работы и дотянуть свои заботы до урожая.

О боевых действиях много говорить не приходится, потому что вот уже третий месяц, как читаешь в «Правде» и слышишь по радио, что за истекшие сутки «никаких существенных перемен на фронтах не произошло», а затем идет описание каких-то незначительных стычек разведчиков или отражение попыток немецкой роты приблизиться к нашей передовой линии, или довольно расплывчатая корреспонденция о подвигах N-ских партизан в N-ском районе. Действительно, ничего не слышно о больших боях или преследованиях неприятеля. Ежедневно мы только слышим или отдаленный гул большой канонады, или по нескольку раз днем и ночью воздушные тревоги, или обстрел такого-то района, причем извещения об обстреле дают по радио уже спустя 10—20 минут после того, как германские артиллерийские снаряды с воем и свистом пролетают над головами, частенько задевая и разбивая дома, попавшие на их смертоносном пути. Буквально каждый день эти неприятные моменты повторяются, публике в это время предлагается «укрыться в помещениях и прекратить движение по улицам», но народ уже так привык к этим требованиям, что улицы полны народа и только там, где мильтон особо ревниво штрафует зазевавшихся прохожих, народу меньше.
О действиях наших союзников —англичан и американцев мы тоже знаем только по радио и по газете. По-видимому, они порядочно потрепали германо-итальянские войска в Северной Африке, что они уже плохо сопротивляются и стараются уйти из боев и перепвиться в Европу через Средиземное море. Что будет дальше — посмотрим. Первомайский приказ тов. Сталина осветил положение воюющих сторон, но все-таки определенного ничего не видно, и о мире ходят лишь «бабские слухи».

12 ноября 43 года я перестал вести ежедневные записи, т. к. события совершаются с колоссальной быстротой и записывать их подробно невозможно, а в общих чертах это ни мне, никому вообще не нужно. Военные события, по-видимому, повернулись в нашу сторону. После поражения немцев у Сталинграда наши войска погнали их на запад, взяли назад и очистили от них Донбасс, взяли Харьков, Киев, теперь бьют на правом берегу Днепра.

Моя бедная Мария все еще находится в больнице — страдает одышкой. Я был у нее в Строгановской больнице, она выглядит хорошо, но доктор не позволяет ходить, и я боюсь, что силы у нее от этого будут падать. Дома холодно, нет дров, но, Слава Богу, хоть воду да свет дали. Питаюсь очень неправильно — то густо, то пусто. Вера работает конструктором в авиабазе, а Руфина — в радиоузле и одновременно учится в Радиотехникуме. Мои художественные дела тоже неважно идут. Написал картину для будущего партизанского музея, обещали много работы, но что-то помешало и музей отложили.

Болезнь Марии, кажется, ухудшается. Из Строгановской больницы ее перевезли в больницу № 100 на Кировском проспекте. Я был у нее 26 декабря, принес молоко. Почти каждый день Вера и Раиса Т*** носят ей ½ литра молока, но я боюсь, что молоко пьет не она, а сиделка и какие-то бабы, прилипшие к сиделкам и сестрам. Мне кажется, что болезнь у Марии прогрессирует. Лёля тоже встревожилась и пригласила профессора Л*** осмотреть ее. Мы от профессора ничего не узнали, а у нее появились очень плохие признаки. Она стала заговариваться и перестала узнавать нас — меня, Веру. 28-го я был у Муси второй раз, она уже не говорила внятно и все повторяла «болей, болей — волей, волей...» и едва улыбалась, когда я называл ее по имени. Я целовал ее, а она все повторяла «болей — волей...». Доктора говорили, что у нее сердце очень плохо работает и пульс очень слаб. С тяжелым чувством я вернулся домой. Я чувствовал, что ее дни сочтены, что едва ли она поправится. 30-го декабря 1943 г. утром я, захватив пару чищеных мандарин, пошел в больницу. Внизу у дверей я встретил Т***, от которой узнал, что Мария — мой добрый друг жизни скончалась сегодня в 11 часов дня... Все кончено! Я вдовец! Мария ушла от меня навеки! Всю дорогу и дома слезы текли безудержно и вспоминалась поговорка «что имеем — не храним, потерявши — плачем». Не сумел я хранить и беречь мою честно и искренне любившую меня жену Марию, и вот я ее потерял! Вся моя дальнейшая жизнь уже надорвана, нигде не нахожу покоя, и слезы душат меня при одной мысли о ней... с кем я счастливо прожил более 40 лет. Хоронить я не мог, этим делом занялись дорогие Лёля, Коля и милая Вера. Похоронили Марию на Серафимовском кладбище в отдельной могиле. Я панихиду отслужил в соборе Кн. Владимира, где любила бывать моя бедная Мария! Моя Муся!

Потеря дорого друга Марии на меня очень сильно подействовала, у меня появилась апатия ко всему, и только мысль о моем дорогом Жене и детях Лёле, Вере, Лике и других поддерживает страстное желание жить и увидеться с ними, надеяться, что по окончании войны мы еще будем радоваться. Первые дни 44-го года прошли в слезах и воспоминаниях о Марии. Записывать я перестал — нет интереса. Войска наши стали энергично гнать немцев из Украины и сегодня, 6 апреля взята станция Раздельная — на подступах к Одессе... А слезы текут, как только вспоминаю, что нет моей Муси. От Жени имеются сведения (2 апреля получен перевод 300 руб.). Он пишет, что здоров и весел. Слава Богу!
Tags: Памятка о Великой Отечественной войне
Subscribe

Posts from This Journal “Памятка о Великой Отечественной войне” Tag

promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments