gistory (gistory) wrote,
gistory
gistory

Categories:

Владимиров И. А. «Памятка о Великой Отечественной войне». Тетрадь XI

Тетрадь XI
 Мартовское солнце ярко озаряет наш несчастный город с его разрушенными домами и вереницами понурых, груженых ведрами с водой, кошелками и мешками граждан и исхудавших женщин, угрюмо еле передвигающих ноги по улицам, заваленным снегом. Даже радостные солнечные дни, напоминающие о близости живительной весны, по-видимому, не подействовали на надорванное долговременными лишениями здоровье людей. Сытые представители власти издали в печати и по радио всеобщие для обитателей города «приказы» о немедленной очистке города от грязи, нечистот и уличного снега, но, несмотря на подтверждения и обещания тюремного заключения, почти ничего не делается. Общая мечта жителей — поскорей бы закончилась война изгнанием врагов из нашей Родины и увеличением питания ленинградцев, истомившихся в борьбе с лишениями и потерявших более 40 % сограждан от голода и бежавших в родные деревни и колхозы от начавшейся эпидемии кровавого поноса — дизентерии. Эта болезнь развивается эпидемически с невероятной быстротой, так как докторов очень мало (все кто мог бежал из города). Медикаментов в аптеках нет, т. к. все реквизировано для армии, где тоже немало больных.

 Моя Мария, к счастью, поправилась, приняв добрую дозу коньяка и питаясь рисовой кашей, которую дала ей Тамара Александровна, и принимая слабый раствор марганцовки.

 6 марта она, кажется, совсем оправилась и даже хотела прийти на Ропшинскую к Лёле и Коле, где все еще я проживаю и даже работаю акварелью эскизы военных эпизодов. Не пришла она, т. к. морозы все еще держатся между 20 и 12 градусов, несмотря на сильное таяние снега на солнечных сторонах.

 От моего милого Жени все еще нет ни писем, ни посылок, и это меня начинает беспокоить — пишу ему письма, а ответов нет...



 Питание в городе как будто улучшилось, но порции все еще микроскопические, так сказать, «гомеопатичны» по своей дозировке. Недостаточность питания ярко сказывается на всех, еще не умерших от голода. Взять для примера мою семью – все похудели до неузнаваемости. Мы все выглядим, как живые скелеты, плохо обтянутые свободно болтающейся кожей. Одежда, да еще зимняя, состоящая из теплого вязаного белья, нескольких фуфаек или свитеров, конечно, скрадывает жуткое похудение тела, но я случайно убедился, как выглядит многое население города. На днях я после долгого перерыва зашел в реставрированную баню на Разночинной улице. Когда я вошел в мыльную, я был буквально поражен зрелищем толпы бесформенно худых, изможденных, бело-желтоватых человеческих фигур, напоминающих академическую форму гипсовой «анатомии». Это жуткое зрелище еще напоминало мне прекрасную фотографию, представляющую толпу голодных индусов, ожидающих пищи английской походной кухни.

 Что можно ожидать от нашего несчастного голодного люда? Упорного, осмысленного труда? Творческих начинаний? Усидчивого изучения, опытов? – наконец благожелания и искренней помощи военному делу? Во всех случаях –  нет!... У всех этих «скелетов обоего пола» во всем организме от мозгов до пяток чувствуется только одно стремление, одна идея — «скоро ли все это кончится?». Так и тянется предсмертная жизнь в нашем обреченном Ленинграде.

 Сегодня уже 12-е число «весеннего» месяца марта! А градусник неуклонно показывает 21° по Цельсию. Серовато-солнечный день, унылые съежившиеся фигуры ходят и бегают по улицам, панели завалены сугробами снега, из которых местами торчат частью покрытые свежим снегом трупы людей, завернутые в тряпки и обвязанные обрывками веревок и шнурков (на углу Ропшинской и Геслеровской улиц). 11-го марта лежали два таких трупа у Петровского моста, я видел трех покойников, причем один был совсем голый.

 Ежедневно по радио мы многократно слышим «вещание» информбюро о нашем «упорном продвижении вперед» наших войск и отступлении германских армии на запад, но по карте этого не видно, а ежедневный обстрел города германскими дальнобойными орудиями, о котором «предупреждает» (с большим опозданием) «штаб воздушной обороны», свидетельствует о том, что враги как стояли три месяца назад, так и стоят до сих пор. В общем, мы смело можем сказать, что мы ровно ничего не знаем, т. к. одни (главным образом, военные) уверяют, что «дела» на фронтах «отличные», в германские самолеты бомбят, артиллерия обстреливает нас, разрушая и убивая людей ежедневно, увеличивая громадную цифру смертности от голода и новой болезни «голодного поноса» и старого врага человека — «сыпняка».

 Вчера скончалась жена брата Марии тетя Шура от голода, а в нашем доме на Пионерской умерла дочь милиционера Р***. Среди художников-членов ЛОССХа смертность также не уменьшается: всего умерло по 10 марта 61 человек!

 Я все хлопочу попасть в стационар, чтобы хоть немножко «подкрепиться», но все еще ничего не получайся. Подожду еще пару дней и начну писать слёзные письма ленинградским «заправилам».

 Сегодня, 13 марта, уже третий день как по всем улицам города десятки тысяч, преимущественно женщин и девушек-подростков, принудительно вышли очищать улицы, скалывать обледенелый снег и лед с трамвайных путей. Я разговорился с несколькими промерзшими женщинами. Оказывается, что в большинстве это работницы «недействующих» фабрик Ногина, «Красная нить», Канатной фабрики, «Красного Знамени» (трикотажной фабрики) и всех других предприятий. Среди них очень многие работают по сколке льда ломами и кирками девушки-ученицы и студентки(!) высших учебных заведений, школ и техникумов. Во всех учебных заведениях с ноября прошлого 41 года занятия не производятся, и все учащиеся в возрасте от 16 дет исполняют «общественные» работы сначала рыли окопы вокруг города-«крепости»(?!), а потом очищали дворы, а теперь при 20-градусном морозе скалывают лед с улиц, очищая пути трамвайных рельс. Работа очень тяжелая, местами лед и смерзшийся снег достигает до полуметра толщины, и каждый вершок приходится ломом или киркой откалывать, напрягая все силы. Мне работницы жаловались на непосильную работу:

 — Мы работаем в течение 6 часов и получаем за это 400 грамм хлеба, но ничего не поделаешь, необходимо.

 Я спросил, много ли работниц коммунисток и комсомолок. Мне ответили, что их не особенно много и что они являются главным образом «наблюдательницами и руководительницами» работ.
 — Вот видите, там стоит гражданка в темно-синем пальто с котиковым воротником и меховой шапочке, — сказала мне одна студентка педвуза. — Вот она комсомолка. Она «бригадирша» всей нашей группы.
 — В чем же ее деятельность? — спросил я.
 — А вот она следит за работой, распоряжается и выдает нам талоны на хлеб.
 Я понял все, даже больше, чем следует. Мужчин на работах очень мало, 3—5% всего числа работниц.

 Несмотря на свирепые морозы от 35 до 25° по Цельсию, уличные «очистительные» работы продолжались ежедневно, и к 15 марта по некоторым центральным улицам впервые пошли грузовые трамваи, увозящие горы сколотого льда и снега.

 Попытки «благоустроить» город, однако, плохо соответствовали настроению граждан, которые в течение всего этого времени получали скудные продуктовые «выдачи пайков» или совсем их не получали (например, сахар выдавали только рабочим, а служащим, иждивенцам и даже детям совсем не выдавали!). Затем прошли упорные слухи, и не без оснований, что хлебный паёк будет уменьшен, да еще Сов. Информбюро стало сообщать, что «деятельность наших войск на фронтах без перемен», и извещало о небольших эпизодах чисто рекламного характера для отдельных бойцов, политработников и младших командиров. В это же время доходят известия от приезжих граждан и даже военных, что германцы очень сильно ,укрепились на своих рубежах... и совсем не отступают от Таганрога, Крыма, Харькова, Киева, Полтавы, Ст. Руссы, не говоря уже о всех Прибалтийских районах (Эстонии, Латвии, Литвы и заодно Белоруссии).

 В городе экстренно началась принудительная эвакуация граждан с «немецкими» и вообще «иностранными» фамилиями. Какая причина, точно трудно сказать, но, по-видимому, в основе лежат исключительно политические соображения.

 Ужасающая смертность в городе не уменьшается, людоедство не прекращается, несмотря на суровое преследование лиц, уличенных в этом. Так, на днях на Б. Разночинной улице близ дома № 16 был найден в снежном сугробе голый труп молодой женщины, у которой были отрезаны все мягкие мясистые части! Виновные, конечно не были обнаружены, но, по-видимому, они действовали умело и быстро, т. к. костяк был совершенно очищен от мускулов, причем брюшная полость как «неудобосъедаемая» оставлена в целости. Предполагать, что тут действовали собаки, нельзя, так как видны следы острых больших ножей. Вот ужас!... кошмар!

 Дома я получил весточку от сына Жени — письмо из ст. Паша от 27 января, обещает приехать, но до сего дня больше известий от него нет. Моя Ниночка ужасно похудела и ослабела и очень боюсь, чтобы она не кончила трагически. Мария тоже плохо выглядит, но от поноса оправилась. Вчера Коля очень помог нам — он купил для нас железную печурку, которую я сейчас же монтировал, и мои страдалицы сразу принялись «варить обед» из 100 грамм овсянки и 50 грамм мяса — это на 5 человек! Будет сытно? Свирепые морозы все еще продолжаются.

 Вчера, 17 марта, около 3 часов дня к нам на Пионерскую пришла девушка и привезла пакет с пайком продуктов из Александровской базы. На все мои расспросы я не мог узнать, какой благожелатель послан нам на помощь. По предъявлении паспорта я получил пакет, в нем были два кило муки, крупа, сахар, масло, мясо и проч.

 В семье была большая радость, но она омрачилась положением Ниночки. Она выглядела очень плохо, едва говорила и совсем не передвигалась. Наскоро мы сварили обед, и в 6 часов я ушел, не дождавшись прихода Веры и Руфины.

 На следующий день, 18 марта, утром, на Ропшинскую улицу пришла Мария и в слезах сообщила, что в 4 ч. 40 минут ночи Ниночка скончалась. Итак, моя старшая дочь, мать Руфины, умерла от голодного истощения, несмотря на очевидную возможность побороть болезнь. Дело в том, что организм, вся ее нервная система была надорвана много времени назад. Я даже подозревал, что у нее чахотка и, кажется, я не ошибся т. к. она в последние дни едва дышала, жаловалась на одышку и болезнь сердца (перебои). В день смерти Ниночки мне достали путевку в стационар при театре имени Горького, куда направляли художников нов ЛОССХа.

 19 марта утром я попрощался с несчастной Ниночкой, она лежала на моей оттоманке, в последний раз я долго смотрел на милое исхудалое лицо, поцеловал свою дочь в застывший мраморно-белый лоб и расстался с ней навсегда. Через час я с Верочкой уже тащились с саночками по улицам, держа направление на Горьковскую улицу, Мучной переулок, Апраксин переулок и набережную Фонтанки (подробности жизни в стационаре описаны отдельно).

 Время моего пребывания в стационаре пролетело очень быстро. Военные события не представляли никакого интереса, сообщения по радио изо дня в день были однообразно стереотипны. По-видимому, наше наступление застряло, и о прорыве блокады никаких сведений нет. Настроение города как будто приподнялось, но это скорей следует приписать весеннему теплу, чем успехам на фронтах. Действительно, сведения Информбюро не дают ничего ни уму, ни сердцу. Ежедневное течение почти двух месяцев мы слышим по радио, что «на фронтах ничего существенного не произошло», и сейчас же идет беллетристическое описание какого-то мало значащего подвига какого-нибудь красноармейца- разведчика, уничтожившего четырех фашистов и захватившего один или 2 ручных пулемета». Далее идет рассказ пленного офицера 4 роты 352 полка 41 пехотной германской дивизии Германа Брауна о том, как им надоела война и как солдаты завшивели и хотят уходить домой и как наши партизаны пустили под откос 25 поездов с солдатами (?) и все в подобном роде. Вот и думается, наш боевой фронт тянется на много тысяч километров и на нем нет никаких существенных событий. Невольно приходится предполагать, — а нет ли здесь попросту затирания мозгов у слушателей, так как из случайных сведений от военных узнаем, что наши военные действия протекают безуспешно; а что вообще никакого прорыва блокады не делается, мы твердо знаем без «Информбюро», слушая буквально ежедневно гул канонады вокруг всего Ленинграда и через день перенося жуткий обстрел города дальнобойными пушками немцев, крепко сидящих в районах Лигова, Петергофа, Красного Села и Мги. В общем, ничего радостного победного мы не переживаем. По делу питания и жизни — еще печальней.

 День Пасхи, несмотря на тяжесть жизни, мы встретили сравнительно хорошо. Мария сохранила 2 кило сероватой муки и немного сахара, а в старых бутылках от мандариновой настойки достали корочек. Все это замесили, положили корицы, гвоздики и испекли в миске кулич и небольшую бабку. Печение получилось хорошее вкусное, прямое, даже с бумажными цветами. Я, конечно, очень грустил, что нет вина, но совершенно неожиданно, ночью мы готовились «разговляться», Верочка и Руфина вошли в комнату и поставили на стол подносик с 4 бокалами прекрасного портвейна и белоснежной пасхой из мороженого. Моему восторгу не было предела. Мы все перехристосовались между собой, помянули Женю, Зину, Лёлю и бедняжку покойную Нину и выпили вино с радостным удовольствием, потом поужинали супом из 300 гр свинины, съели рыбную «консерву», поговорили и улеглись спать, но недолго мы спали. Послышались «зенитки», потом завыла по радио сирена, и начался страшный грохот выстрелов зениток и тяжелое бухание авиабомб, спущенных на наш несчастный город. Ночная бомбежка была очень сильная, и мы потом узнали, что по Васильевскому острову и южной части города много домов было разрушено и людей убито. Нас судьба еще раз спасла от несчастья!

 Еще до Пасхи (числа 2-го или 3-го) московские товарищи-художники, конечно, с помощью Главного управления по делам искусств, прислали в ЛОССХ подарок нам — ленинградским художникам; подарок состоял из выдачи привезенных на двух моторах из Москвы продуктов: концентратов пшена, горохового супа, сгущенного молока и сластей — шоколада, сладкого печения и табаку. Подарок был как раз вовремя и пригодился к пасхальным дням.

 Вскоре после Пасхи (6 апреля) к нам пришел загорелый здоровенный «дядя военный» с посылкой и письмом от нашего милого Жени. «Дядя» в светлом полущубке с белым воротником оказался Николаем Степановичем В*** — товарищем по службе Евгения. Он бесхитростно, душевно рассказал, что Женя живет хорошо близ станции Паша Кировской жел. дор. на частной квартире и служит зам. заведующего нашими трофеями и мастерскими починки всех видов оружия, отбитого от врагов. Верочка и все мы написали письмо Евгению, принося ему глубокую благодарность за посылку и память о нас. В посылке Женя прислал 2—3 кило гороха, хороший кусок конины, табак,1 чай и бутылку «витамина С».

 Тов. В*** оставил три письма для передачи женам фронтовиков и уехал обратно в Пашу по маршруту через лед Ладожского озера, по которому теперь идет единственное сообщение с внеблокадным миром СССР. В своих рассказах он ярко обрисовал положение на фронте вокруг Мги, причем определенно сообщил, что Мга еще в руках врагов.

 В посылке москвичей было много прекрасного табаку, но мне сразу не дали, т. к. меня «забыли» внести в списки курящих. Это меня, не выпускающего трубки изо рта! В. А. Серов наш председатель — заявил на мою просьбу в выдаче табаку:
  — Это просто анекдот, что Вас забыли внести в списки.

 Подарок был мне выдан по первой категории, а табаку дали 6 пачек.

 Обилие гороха и других продуктов очень подняло наше самочувствие и здоровье. Ноги и весь организм стал крепнуть, и моя работа по бытовым и военным эскизам пошла успешней.

 С получением еще 5 апреля подарка московских художников с обилием табаку «Ява» курение у нас заметно усилилось. Особенно хорош был 20-рублевый который мы израсходовали в одну неделю, затем пошла пачка грузинского табака, тоже прекрасного (присланного Женей). С первых дней апреля мы вообще стали питаться гораздо лучше, появилась на завтрак и изредка на ужин пшенная каша из концентратов «москвичей» и прекрасный суп из Жениного гороха.

 Погода с этого же времени тоже резко улучшилась, яркое весеннее солнце и теплые ю.-з. ветры быстро стали сгонять кучи снега, сугробы и толстые, до метра толщины, слои льда на главных улицах. Одновременно Ленсовет через милицию издал «приказ» о принудительной мобилизации всего населения от 16 до 60 лет на работы по очистке дворов, улиц и площадей от нечистот, грязи и снега по всему городу. С руганью и проклятиями вышли горожанки на загаженные дворы и улицы (мужчин, рабочих почти нигде не было видно — все перемерли или мобилизованы на фронт).

 «Очистительная» работа, как и следовало ожидать, шла медленно, вяло и малоуспешно. Для облегчения работы по удалению грязи, нечистот и снега были пущены грузовые трамваи, но в большинстве случаев работницы «вручную» заваливали мерзлой грязью из помоек и нечистотами городские сады, скверы и каналы, распостраняя гнусный смрад по всему городу. Разрывая замороженные и залитые нечистотами, снегом и мусором дворы, скверы и переулки, работницы натыкались в очень многих случаях на трупы голых зашитых в тря- пьё детей и взрослых. Трупы были заброшены родными и близкими, что хуже и позорней, чем в былое время — такие «похороны» проделывались над дохлыми бездомными собаками и кошками.

 Я лично видел в течение 10—12 дней труп, завернутый в грязнейшую тряпку, лежащий среди кучи грязи, мусора и залитый нечистотами в сквере на проспекте Добролюбова, против некогда прекрасных, но теперь загаженных, заколоченных и почти нежилых домов. Также очень долго валялись на панели у бывшего Павловского воен. училища на Пионерской трупа, завернутые, один — в грязное красное рваное одеяло, а другой — в гнусно-грязные тряпки. По всему городу, особенно в окраинных районах, повторялись подобные «похороны». Родственники и даже ближайшие родные упорно уклонялись сдавать трупы на организованные «отцами города» похоронные пункты чтобы скрыть факт смерти и пользоваться хлебными и продовольственными карточками покойника до дня перерегистрации, который объявляется раз в месяц или в полтора месяца. «Перерегистрация» производилась в конторах управхозов, причем для получения карточек требовалось представлять паспорта граждан, их хлебные и продовольственные карточки и делались личные опросы жителей, принесших все нужные документы. Но эти перерегистрации очень скоро оказались «негодными средствами» борьбы с алчным голодом родных и близких покойников. В одних случаях родные «по блату» получали регистрационные штемпели «комиссии», работающей под надзором какой-нибудь малограмотной бабы-депутатки из райкома, в других — родные «подсовывали» карточки и паспорта покойников, уверяя, что гражданин совсем здоров, но «уехал на два дня к родным...» или что «он слегка простудился на общественных работах». Таким образом, десятки, а может быть, и сотни тысяч «мертвых душ» кормят своих родных хлебом и продуктами, сами валяясь зашитыми в тряпье среди куч нечистот и мусора, как дохлые собаки!..

 Все время с конца марта до 22 апреля почти круглые сутки слышится орудийная канонада с германской и нашей стороны вокруг всего города, очень часто происходит «обстрел города»... снарядами поражаются жилые дома, в которых «уничтожаются» мирные граждане уцелевшие от голода и бомбёжек. На днях, 20 апреля, был жуткий обстрел с немецкой стороны, вероятно, из Лигова или Дудергофа, через весь город. Снаряды тяжелых дальнобойных орудий с воем и свистом проносились весь день над головами жителем и падали в район близ станции Кушелевка в недавно установленную нашими войсками батарею дальнобойных орудий для обстрела станции Мга, все еще находящуюся в руках врагов.

 Ряд теплых дней быстро очистил город от снега, а первая гроза (22 апреля) окончательно удалила все остатки снега в городе, оставив в красивых некогда скверах черно-бурые жутко зловонные громадные кучи нечистот, грязи и мусора.

 Мои художественные работы продолжаются с неослабевающей силой и энергией. К 20 апреля я закончил два акварельных эскиза для картин к «Октябрьской выставке ХХV-летия». Первый эскиз по договору, «Штурм ДЗОТа» и второй — «встречный», на свою тему «Смерть за смерть», представляющую германского офицера с двумя солдатами в доме колхозника. Один из солдат штыком закалывает колхозника, а в это же мгновение молодая женщина колхозница целится из-за занавески из револьвера в спину офицера. Я отнес оба эскиза в ЛОССХ и показал любезному В. А. Серов. При обсуждении вместе с талантливым другом эскизов выяснилось, что первый эскиз не требует поправок, а во втором эскизе действие женщины, из-за драпировки целящейся в офицера, не представляет геройского поступка, а скорей выражает трусливый момент, и что гораздо сильней было бы представить ее широко открывающей занавес и открыто направляющей револьвер в испуганного, растерявшегося и озверевшего офицера. Вариант новой композиции я тщательно обдумал и вчера 23 апреля снес новый эскиз в ЛОССХ, но обсуждение отложено на 25-е, а может быть, будет еще отложено на 5 мая.

 По улицам Ленинграда, ярко залитым весенним солнцем, заметно оживление. С 20 апреля по городу начали курсировать 5 маршрутов, публика оживилась, на панелях стали встречаться прилично одетые граждане и даже шикарно одетые в модные весенние костюмы и полусезонные пальто молодые гражданочки, не обращающие никакого внимания на грохот канонад и гул летящих над городом снарядов из германских дальнобойных батарей. Дома, конечно, не изменились: стоят такими же облупленными с бумажными крестами и местами заколоченными фанерой окнами и закрытыми ящиками, набитыми песком и мусором, зеркальными окнами магазинов, но лучи солнца, переливаясь с красивыми тенями, придают жизнерадостный вид как бы оживающему облику улиц. Вчера, 23-го, я с особой радостью смотрел на красавицу Неву с медленно плывущими остатками своих ледяных оков. Вдоль городского берега стоят прижавшиеся к набережной наши боевые суда: старушка «Аврора», замазанная, как и другие, в грязный светло-серый цвет, тут же стоят подлодки и минные катера многие из которых вытащены на сушу и валяются в саду вдоль набережной. Против Петропавловской крепости тоже у обоих берегов стоят «боевые суда» в ожидании, вероятно, лучших боевых дней.

 Моя милая Верочка, искренне желающая помочь семье, поступила 20 апреля на завод «Станкострой» на Пионерской улице на должность контрольного мастера и получила рабочую карточку. Это, конечно, заметно улучшит наше голодное питание.

 Артиллерийский обстрел города продолжается ежедневно, снаряды попали в «Печатный Двор» и произвели громадное разрушение, также пострадал Морской штаб на Васильевском острове, причем очень много людей было убито. Германские самолеты каждый день, начиная с 25 апреля, налетали на окраины города и сбрасывали фугасные бомбы. Они также ежедневно летали вдоль Невы, стараясь бомбить наши военные суда, стоящие у берегов. Но их злое намерение пока еще было неудачно, т. к. против Университета, на Биржевой Стрелке, у Балтийского завода и во многих других местах, тщательно замаскированных, установлены десятки, пожалуй, сотни новых особо мощных крупнокалиберных зениток, не дающих возможности пикирующим бомбардировщикам прицельно спустить свой убийственный груз на боевые суда, с которых также производится заградительный огонь по врагу.

 Ввиду упорных слухов, что немцы готовятся 1 Мая начать общее наступление по всему кольцу блокады на город, все празднование и первомайские демонстрации отменены. Первое и второе мая объявлены рабочими днями и только на предприятиях будут «митинги». К 1-майским дням объявлены выдачи «приятных продуктов» — сыра, табаку, белого хлеба, сахара, даже водки, вина, пива. Несчастные изголодавшиеся рабочие и жители города, конечно, очень обрадовались, но ненадолго, т. к, «нормы выдачи» оказались такими же мизерно-микроскопическими (напр., сыра дали рабочему 100 гр, а остальным по 75 гр!), что и вкуса разобрать нельзя», а семги выдали по 25 грамм на человека! «Вот так мы будем встречать наш пролетарский праздник», — говорят все в один голос.

 29-го я присутствовал на просмотре эскизов в ЛОССХе. Мой эскиз «Штурм ДЗОТа» прошел без замечаний, а во втором эскизе «Смерть за смерть» мне правильно предложили заменить толстяка-офицера злобно-злым, худым лейтенантом зверского типа. Я, конечно, сейчас же дома принялся за изучение этого нового типажа. Эскизы придется представить в окончательном виде к 5 мая на экспертизу. Тревоги и бомбежки города продолжаются. Так 30 апреля снова был налет, но, кажется, он обошелся благополучно для нашего района. Но на Вас. Остр, и вдоль Невы герм. самолеты сбрасывали много фугасных бомб, по-видимому, рассчитывая повредить суда нашего законсервированного в Неве боевого флота.

 Первое мая прошел, как простой день. Рабочие явились на рабочие места. Работа шла, конечно, плохо, и почти на всех предприятиях собрались митинги, на которых зачитывался первомайский «Приказ» тов. Сталина «об общем наступлении на всех фронтах, о том, чтобы в текущем 1942 не осталось ни одного германца». Хорошо! Я очень рад, но будет ли это выполнено? Боюсь, что едва ли удастся, уж чересчур немцы хитры и крепки. Пока еще ничего не слышно утешительного, а немцы чуть ли не ежедневно обстреливают и бомбят наш город, и только 1 Мая было затишье.
Tags: Памятка о Великой Отечественной войне
Subscribe

Posts from This Journal “Памятка о Великой Отечественной войне” Tag

promo gistory март 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments