gistory (gistory) wrote,
gistory
gistory

Владимиров И. А. «Памятка о Великой Отечественной войне». Тетрадь I

Эта книга была выпущена издательством «Дмитрий Буланин» в 2009 году тиражом в 500 экземпляров. Как оказалось и через 10 лет она практически неизвестна. Ее нет ни в Российской Национальной библиотеке, ни в Российской Государственной. К счастью, нашелся один экземпляр в Исторической библиотеке.

Спасибо sogenteblx и teophil2 за то, что помогли найти эту книгу.

Буду выкладывать книгу отдельными постами, придерживаясь авторского разбиения на тетради.


Владимиров И. А. «Памятка о Великой Отечественной войне». Блокадные Заметки 1941-1944 гг. 
Светлой памяти жителей блокадного Ленинграда, их стойкости и героизму посвящается это издание.

Предисловие
Вниманию читателя предлагается дневник художника-баталиста, заслуженного деятеля искусств РСФСР Ивана Алексеевича Владимирова, который он вел на протяжении почти всей блокады. Регулярно записывая свои мысли, впечатления, переживания и просто обычные эпизоды из жизни своей семьи, горожан и самого города, он дает страшные картины тех лет. Вместе со всеми ленинградцами он мужественно переносил все тяготы жизни.
И. А. Владимиров не прекращал своей творческой деятельности, несмотря на ужасы блокады, лишения и голод, потерю родных. Его внимательный цепкий взгляд художника и репортера замечал все то, что, может быть, ускользало от других жителей. Где бы он ни находился — в партизанском отряде, на линии фронта, на улицах Ленинграда во время бомбежек, когда рушились дома и гибли люди, — при нем всегда были альбом и карандаш. Его зарисовки служили ярким дополнением дневниковых записей.
Наряду с описанием страшных дней голода, холода и испытаний, выпавших на долю жителей блокадного города, художник умел видеть прекрасные картины природы. Он чувствовал и передавал красоту снежной зимы, знойного лета, нежной зеленеющей весны и роскошной золотисто-багряной осени. Красота родной природы, несмотря ни на что, давала людям надежду на лучшее, доставляла минуты радости. Эти строчки в дневнике, как лучи солнца, пробиваются сквозь мрачное повествование о тяжелой, гнетущей жизни военных лет. Точно так же радостные счастливые минуты долго жили в сердцах голодающих и замерзающих людей, казалось бы, обреченного города.
Высокий интеллект И. А. Владимирова, обширные знания в области техники давали ему возможность профессионально подходить к различным вопросам затрагиваемым на страницах дневника.
Подлинник дневника хранится в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Он состоит из 13 школьных тетрадей, исписанных убористым четким почерком.
В записях упоминаются родные и близкие художника: Мария — жена; Евгений — сын; Нина, Вера, Зинаида (Лика), Елена (Леля) — дочери; Николай — муж Елены, Игорь — муж Зинаиды, Галина — жена Евгения и внуки — Руфина, Сергей, Наталия, Игорь.
В некоторых случаях фамилии, которые в оригинале указаны полностью, в настоящей публикации заменены «звездочками».
Н. И. Батаревич


Тетрадь I
Утром 22 июня 1941 г. я был удивлен предупреждением по радио о том, что через два часа наш любимый нарком иностранных дел В. М. Молотов лично сообщит по радио правительственное извещение.
Не отходя от репродуктора, я и все домашние услышали неожиданную новость: Германия начала войну! И германские войска перешли нашу границу. Это известие как громом поразило нас. Как это?! Германия, с которой мы так недавно заключили пакт «взаимной дружбы и ненападения» и вдруг война... без предупреждения... из-за угла перешли границу и заняли наши города Ложму и Брест. Известие это, повторенное несколько раз, вызвало жуткое смятение в городе и во всех селах. Все, подлежащие призыву, сейчас же получили повестки в военкоматы.
Мой Евгений получил повестку и 23 июля отправился на призывной пункт, где ему объявили, что он направляется в Петрозаводск на службу по своей технической специальности — инженера-электрика в местный артсклад. Женя как честный сын нашей Великой Советской Родины быстро надел военную форму и на следующий день уехал на место своей службы.
Бодро и весело шли призывники на пункт — были, конечно, и сопливые прощания жен и матерей, но это были редкие случаи, не производившие никакого впечатления на всю громадную массу призывников и лиц, провожавших их.
Город закипел какой-то особой нездоровой горячкой. У магазинов и лавок быстро образовались сотенные очереди и все с волнениями и нескрываемым страхом переговаривались, передавая всевозможные страшные новости. Ворвавшись в магазин, бабье раскупало все что было, без всякого разбора. Во многих больших магазинах происходили перебранки между покупателями и продавцами, так что к вечеру у магазинов появились наряды милиции.
У сберегательных касс тоже стояли большие очереди: вкладчики торопились вынуть свои сбережения, — и первые два дня это им удавалось, но на третий день уже сберкассы стали выдавать только по 200 рублей в месяц. Недовольство было громадное, но никакие просьбы и жалобы не помогали, и обозленные клиенты с накипевшей злобой уходили.
В первые военные дни сведения о ходе боевых столкновений с германской армией были очень кратки и задержаны. Трудно было разобрать, в каком положении находятся наши передовые части, и только по тщательному изучению хорошей карты (Шокальского), сохранившейся со времени войны 1914 г., я разобрал, что наши части отступают по всему фронту и только на юге неприятель не перебрался через р. Прут. Задумался я, почему это мы отступаем? И даже быстро отступаем. Оставили Каунас, Вильно, Гродно, Белосток и т. д. Что случилось? И не находя нигде ответа и объяснения, решил, что наши части не успели развернуться, связаться под единым командованием, вероятно, был какой-нибудь разнобой в руководстве, т. к. я не могу поверить, чтобы наши герои-бойцы не сумели бы крепко стоять против подлых врагов, вероломно напавших на нашу страну.
Город переполнился самыми разнообразными, подчас совершенно невероятными бреднями и болтовней. Я предупредил Марию, чтобы она не ввязывалась в уличные и очередные разговоры. Это было своевременно, ибо на следующий день в «Правде» было напечатано распоряжение о строгом преследовании всех болтунов, шептунов и паникеров обоего пола.
Мои художественные работы сразу оборвались: картины «Братание французских моряков с рабочими в Севастополе в 1919 г.» и «Тов. Сталин, Ворошилов и Киров на подводной лодке» я закончил и после осмотра экспертной комиссией в составе т.т. Кадминова, Архипова и Спирина отправил в ЛенИЗО. Новых работ не начинал и ограничился исполнением целого ряда эскизов на «свежие» военные сюжеты,
В 6 часов утра 3 июля радиоприемник снова предупредил, что через несколько минут будет передаваться сообщение. Действительно, радио передавало: «у микрофона товарищ Иосиф Виссарионович Сталин...». Внятно, четко, не торопясь, произносил он свою историческую речь — призыв ко всем трудящимся нашей Великой Родины встать на защиту от коварного врага Гитлера, захватившего часть нашей земли. Несколько раз в течение речи слышались ноты возмущения и презрения к злобным врагам. Он закончил свою пламенную речь словами:
— Все силы народа — на разгром врага! Вперед за нашу свободу!
Через некоторое время речь т. Сталина была повторена по радио, но передача была по записи и, конечно, нюансы речи не так ясно слышались, но по голосу с легким кавказским акцентом можно было сразу узнать нашего Великого вождя т. Сталина.
Жизнь в городе забурлила еще сильней, у всех, как и у меня, гнездились мысли — как бы я мог внести свою долю в защиту Родины. О поступлении добровольцем и мечтать не мог: мои 72 года и неуверенность походки сразу лишали меня надежды на какую-либо активную помощь подобного рода, и я решил все силы направить по линии искусства. Буду зарисовывать композиции всех моментов, какие встретятся мне и о каких я буду читать или слышать правдивые описания и рассказы.
Новые события в городе: спешные эвакуации детей вызвали у меня досадное и грустное настроение... Правда, вероломный враг быстро продвигается по нашей территории — он где-то близ Светцян около Минска, Баранович, Тернополя, но — до Ленинграда еще очень далеко — Финляндский фронт держится крепко, а всюду так и слышно: «детские очаги и ясли спешно эвакуируются», и сейчас же заговорили об отправке школьников младших классов и о спешной эвакуации детей рабочих и служащих организациями фабрик и заводов и скоро весь город был охвачен эвакуацией детей, женщин и даже, по слухам, стариков и старух. На Московском вокзале круглые сутки толпился народ, в большинстве женщины с детьми, узлами и всевозможным багажом. Правда, некоторые отправки были прекрасно организованы: детей собирали в пустующих школах и других помещениях, в автобусах привозили на вокзал к назначенному поезду и в хороших вагонах увозили по направлениям Боровичей, Ярославля, Костромы и дальше к Уралу. Но громадные массы отъезжающих отправлялись неорганизованным порядком, и несчастным приходилось по нескольку суток дежурить в ожидании отъезда в теплушках.
Попутно я узнал, что Эрмитаж, Русский музей и почти все музеи тоже эвакуируются на восток... Досадные, гнетущие мысли терзали меня, значит, мы боимся, что подлый враг настолько силен, что мы не уверены в том, что не допустим его к нашему городу, и боимся, что могут пострадать ценности искусства и уники музейных сокровищ. Конечно, предосторожность — прекрасная вещь, но она невольно вызывает сомнения в наших силах.
Вслушиваясь внимательно в официальные сводки военных действий, передаваемые моим радио, и вчитываясь во все отчеты «Правды», я убедился, что наши войска отступают. Больно сжималось сердце, и гнетущая тоска охватила меня... Вильно, Ковно, Гродно в руках немцев. Бои идут на Шавельском направлении, и дня через два (10—12 июля) я между строк прочел, что немцы захватили Шавли и бои вспыхивают у Барановичей и вскоре у Борисова и Бобруйска.
Еще через день читаю: «Наши войска эвакуировались из Львова» и германские самолеты бомбардировали Минск, Киев, Одессу, Севастополь. Вскоре мы узнали, что бои идут в районе Новоград-Болынский, Ровно и Шепетовка. Одним словом, гитлеровское «молниеносное наступление» осуществляется. Угнетенное настроение еще больше усилилось при известии, что многие заводы, предприятия и музеи «свертываются» и собираются «эвакуироваться».
Бесчисленные рассказы о поимке шпионов и диверсантов в городах и сельских местностях свидетельствовали о том, что наша граница, захваченная немецкими войсками, была совсем оголена, и фашисты свободно могли направить любое количество мерзавцев, хорошо говорящих по-русски, снабженных советскими паспортами.
Эвакуация детей и женщин усилилась. Городские власти — райкомы и другие организации этому способствовали: родителям выдавали проездные билеты и всевозможные удостоверения на выезд, причем уезжавшим говорилось, что «на возвращение будет особое распоряжение».
После ликвидации Шавельского направления дня через два узнали, что фашисты уже под Псковом. Этот невероятно быстрый скачок навел панический страх на многих «обывателей» города. Беглецы из Пскова, побросавшие все свое имущество, наговорили столько страшных ужасов о бомбардировке с самолетов, бомбовозах, о кошмарных пожарах и зверствах фашистских солдат, что почти все, с кем мне приходилось говорить, потеряли голову и спокойное здравое мышление. Громадная масса народа бросилась к вокзалам, но поезда не ходили, и никто, кроме особо важных трусих и «знатных» лиц, не сумел выехать из Ленинграда.
Все это время моя семья держала себя как настоящие советские граждане. Дочери продолжали спокойно служить с полным рвением к делу, а мой сын, мой милый Женя честно и самоотверженно служил военным электротехником в Петрозаводске. Он писал мне письма, и я с гордостью чувствовал, что ни в одном слове не было и тени малодушия.
Многие мои друзья, видя мое непреклонное, непоколебимое спокойствие и мужество моих домашних, успокаивались и соглашались со мной, что нечего волноваться и впадать в панику, что самое лучшее — это оставаться в Ленинграде и спокойно переживать все, что бы ни случилось.
В двадцатых числах июля (18—20) днем прозвучала первая сирена, подхваченная свистками и гудками заводов и фабрик, и прохожие на улицах забегали, заметались во все стороны. Трамвай остановился, пассажиры кинулись в подворотни; и парадные двери, и лишь только два-три человека залезли в «кротовые норы» — особые бомбоубежища, вырытые во всех городских скверах и парках. Это была первая «воздушная тревога». Улицы города опустели, у ворот оставались дежурные «члены групп жилищной самозащиты», их деятельность выражалась в загонянии прохожих под ворота. Другие члены самозащиты забирались на чердаки и крыши домов, чтобы следить за зажигательными авиабомбами, которые могли быть обращены на дома.
Воздушные тревоги оканчивались в городе благополучно благодаря бдительности и неустрашимости наших героев летчиков-истребителей, несущих воздушную охрану города. Они круглые сутки на своих аэродромах в окрестностях города и вылетают при первом известии о появлении вражеских самолетов.
Кроме того, во всех окраинах города размещены мощные зенитные батареи и зоркие прожектора, нащупывающие фашистских коршунов в ночное время. Почти каждая воздушная тревога сопровождалась орудийной стрельбой зениток и пулеметными очередями «ястребков» (истребителей).
Почти каждый день слышались звуки воздушной тревоги, выстрелы, и через 25—30 минут тревога заканчивалась гудками «отбой воздушной тревоги». При первых звуках «отбоя» все граждане, заключенные в подворотнях и парадных, с радостными лицами шумно вырывались и спешили по улицам по своим делам.
Одновременно с началом налетов на Ленинград фашистские стервятники производили разбойничьи полеты на города, села, колхозы и железнодорожные станции и сооружения Октябрьской (Московской) железной дороги.
Луга, Сиверская, Порхов, Старая Русса, Любань, Вишера, Боровичи, Валдай, Бологое и много других «точек» были засыпаны зажигательными и фугасными бомбами. Многие десятки, вернее, сотни мирных граждан, женщин и масса эвакуированных детей были убиты, искалечены или погребены под обломками разрушенных домов или в разбитых в щепки железнодорожных вагонах.
В городе начались новые страдания: мучительные, кошмарные часы и заботы матерей о своих детях, «эвакуированных» несколько дней назад как раз в те пункты, которые подверглись налетам фашистских самолетов. Обезумев от страха за участь своих бедных детей, сотни матерей и отцов осаждали райкомы и вокзалы, чтобы получить возможность добраться до места «отдыха» своих эвакуированных детей. Здесь следует отметить, что власти сделали все возможное для того, чтобы помочь родителям, они получили проезд на указанные станции и обратно. И вот начались массовые поездки матерей и вообще родных на поиски своих детей. Некоторым посчастливилось — они быстро находили своих сынов и дочерей, но большинство, приехав на места, с огорчением узнавали, что их дети увезены в какие-то далекие колхозы и деревушки, так что многим родителям пришлось целую неделю пешком и по железной дороге ходить и ездить в поисках своих малюток. В большинстве случаев дети были разысканы исхудалые и обкраденные. Но случалось, что матери совсем не находили своих детей и с отчаянной скорбью узнавали, что дети убиты в вагонах поезда, разбитого бомбами подлых фашистов... (ст. Бологое).
21 июля большая фашистская эскадра (200—300) самолетов неожиданно налетела на Москву. Защита красной столицы не успела сразу задержать врагов, и большое количество бомбовозов прорвались к центру города и сбросили свой груз бомб, причинив большие разрушения зданий (больницы, школы) и железнодорожных сооружений. Среди населения было много убитых и раненых взрывами и погребенных под развалинами домов. Дня через два были опубликованы списки должностных
лиц, награжденных за мужественную энергичную борьбу и помощь во время налета. Пожарные Москвы проявили необыкновенную отвагу и смелость в ликвидации и пожаров и спасении граждан из-под обломков. К сожалению, наград они получили немного.
Вскоре в газетах были напечатаны подробности налета, но полная картина этого кровожадного внезапного налета не представлена. На следующий день германская авиация повторила свой налет, но он уже был смят, и только одиночные самолеты врага прорвались к городу и причинили лишь незначительные повреждения, и число жертв было небольшое.
В Ленинграде в эти дни тоже почти ежедневно объявлялись воздушные тревоги, слышалась отдаленная стрельба зениток и глухие взрывы бомб, но все это происходило за чертой города. По радио и в газете «Лен. Правда» передавались в два-три слова сухие стереотипные сведения о налетах. Зато стоустая молва распускала невероятные небылицы об ужасах этих налетов фашистских самолетов. Почти ежедневно повторялись гудки сирен воздушной тревоги, и скоро жители города, защищенные бдительной охраной наших героев и истребителей, стали относиться к тревогам совсем равнодушно, и только дежурные звенья домовых охран спешно занимали свои посты на чердаках и крышах домов в ожидании зажигательных бомб.
Еще в конце июля были посланы первые группы ленинградских жителей трудового возраста (мужчины от 15 до 60 лет и женщины от 16 до 55 лет) на обязательную трудовую повинность — рыть окопы, противотанковые рвы и подобные земляные работы для укрепления нашего фронта.
Десятки тысяч женщин, девушек и сравнительно небольшое количество мужчин выезжают в эшелонах на целые недели в окрестные районы города. Здесь, среди болот, лесов, кустарников и полей под наблюдением военных инженеров и саперных войск упорно роют канавы и окопы. Ночевать им приходилось в лесу, и только счастливцы устраивались в избах, землянках и сараях.
Вернувшиеся с «окопных» работ усталые женщины и девушки с неподдельным ужасом рассказывали, как над их головами летали германские самолеты, бросали листовки с, призывами сдаваться, прекратить работы, а военным - переходить на германскую сторону. Они даже предупредительно напечатали на обороте листовки «пропуск», по которому любой боец будет принят врагом как «свой». В нескольких случаях «окопники» и к «окопницы» уверяли слушателей, что немцы «поливали» из пулеметов, летая очень низко «бреющим» полетом и иногда безжалостно бросали бомбы и что масса работниц убита и искалечена; другие же «окопщики» рассказывали, как небольшая группа рабочих, направляясь на свой сборный пунктт заблудилась в перелесках и попалась к немцам. Страшно перепуганных неожиданной встречей с врагами, немцы встретили очень дружелюбно и даже предложили попить и поесть, работницы согласились; их накормили вкусным обедом, дали воды с вином и направили по правильному направлению кратчайшей дорогой на их сборный пункт. Словом, рассказы настолько противоречивы, что трудно вывести общее определенное представление об отношении германских войск к местному населению и к рабочим, копавшим окопы и противотанковые рвы.
В половине августа неприятельские войска заняли Кингисепп (Ямбург), Волосово, Гдов, Псков и Порхов. Луга несколько раз переходила из рук в руки и пока находится у нас. В эти дни (двадцатые числа августа) в Ленинграде обострилось тревожное настроение. На улицах и в трамваях, переполненных разношерстной публикой, ярко чувствовалось почти паническое опасение за свою жизнь. Особенно жалко и печально выглядели женщины-беженки, побросавшие свое жилье в районах, недавно занятых неприятелем. Они обращались к встречным незнакомым прохожим и умоляли сказать, что делать, где переночевать, куда обратиться за помощью. Но едва ли кто-либо из ленинградцев мог дать несчастным толковый, деловой ответ, так как и сами жители города не знали, что будет с ними и в самом городе через два-три часа.
Действительно, никто, за исключением ответственных служащих и высших военных лиц, крепко хранящих молчание, не знал настоящего положения на фронтах ближних и дальних. Ни в газетах, ни по радио не передавалось ничего определенного. Эта неопределенность тяжело сказывалась не только на гражданах Ленинграда, но и на деятельности и производительности многих предприятий заводов и фабрик. Так, например, всем известны случаи, когда заводское управление, получив директиву из Москвы, спешно начало готовиться к эвакуации. Станки демонтировались, разбирались и наскоро укладывались в ящики и даже выносились на заводской двор. Весь архив чертежей складывался в папки и тоже забивался в ящики... и, вдруг получается, тоже из Москвы, новая директива «повременить с эвакуацией» и продолжать работы на заводе — что делать? Станки начали снова монтировать (завод № 216 и другие). В других случаях завод эвакуировался, — заводские рабочие тоже были отправлены в места «нового жительства» завода или фабрики, но так как транспорт страшно перегружен, оказывалось, что люди приехали на места, а все оборудование где-то в пути застряло на неизвестное время. Были и такие случаи, что станки и все оборудование за отсутствием транспорта неделями оставалось на дворах под дождем и сыростью.
Tags: Памятка о Великой Отечественной войне
Subscribe

Posts from This Journal “Памятка о Великой Отечественной войне” Tag

promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments