?

Log in

No account? Create an account
gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Flag Next Entry
Письма из танка
gistory, Gistory_ru
gistory

Уже несколько лет по интернету гуляет “Письмо танкиста”, вызывая жаркие споры. Уже давно установлено, что источником для него стал рассказ, опубликованный в газете “Правда” 23 февраля 1971 Евгением Васильевичем Максимовым. Рассказ очень хороший. При этом нельзя не отметить, что ни одного упомянутого в нем действующего лица найти не удалось. Также не вычисляются ни родная Ивановка главного героя, ни деревня у речки Девица, в которой живет Варя (таковой мной в Смоленской области не обнаружено). В конце рассказа упомянута деревня Ключики, Сычевского района, но скорее всего, это место, где был написан этот рассказ.
Выкладываю его полностью.
[Я постарался вычитать текст после распознавания, но не исключаю, что могли остаться отдельные ошибки.]

Письма из танка. Е. Максимов

Рассказ.

«Сегодня тихое осеннее ут­ро. Правда, ночь была тре­вожная и холодная. А сейчас тепло.

В лесу нас трое: я, еще за­ряжающий Василий Орлов и... наш «БТ».

То, что мы живы, — простая случайность. Вчера посреди широкого овсяного поля где- то западнее Вязьмы сгорели восемь наших танков, навеки легли двадцать пять товарищей.

Погиб и наш механик Паш­ка Рудов, тот самый, который мог так задушевно спеть про трех танкистов—экипаж ма­шины боевой.

Случилось это вчера на бе­регу реки. На переправе ско­пились дивизионы тяжелых орудий, тягачи, цистерны с горючим и пехота. Тут-то и пошли на нас гитлеровские танки. В обгорелой пилотке выскочил из дыма человек со шпалой в петлице: «Без пани­ки! Без паники! Кто ваш командир?» — подлетел он к нам. Капитан Кожин нетороп­ливо вложил в наган послед­ний патрон, поправил шлем. «Я — командир». — «Приказ третьего! Задержать танки... стоять до последнего...» — «Лысому недолго причесы­ваться!» — совсем не по уста­ву ответил наш командир и улыбнулся. И мы на девяти танках понеслись навстречу двадцати вражеским.


— Старайтесь бить их в бок!.. По боковой броне! — передал наш командир, и тут же его танк вспыхнул факе­лом.

Этот пылающий факел, наращивая скорость, врезался в головной танк гитлеровцев. Когда рассеялся дым, я уви­дел, что вражеский танк горит таким же факелом, как и на­ша машина с номером 18, ма­шина нашего командира...

И началось!.. Наши танки были маневреннее, гитлеров­ские — тяжелей, мы успева­ли разворачиваться и бить их в бок. Помню: развернул ма­шину, а Василий Орлов сразу выстрелил. «Вася, в бок ему! В бок!» — не своим голосом где-то кричал Пашка Рудов, и тут же танк со свастикой оку­тался дымом. «А, гад! В снаряды ему угодили! Смот­ри... башню отнесло!..» — до­несся голос Васи. В этот миг по броне словно саданули ог­ромной кувалдой, и я долго ничего не слышал.

Очнулся в кустах. Совсем рядом шумели овсы, в выши­не мигала крохотная голубая звездочка, пахло гарью. «Однако еще слышу, как овес шумит», — удивился я.

— Товарищ младший лейтенант, товарищ... — услышал я голос Васи.

— Где мы?

— Да там же! Вон, ви­дишь... овсы. Я утащил тебя из танка, что-то с мотором стряслось, как в третий раз их снаряд от брони отскочил.

— А наши?

Василий будто водой за­хлебнулся, в горле у него вдруг забулькало. Отдышав­шись, он не своим голосом, выделяя каждое слово, ска­зал:

— Все танки на поле, ребя­та погибли! Да и фашист не прошел... только два танка прорвалась. А толку-то! Наши как переправились, и мост — в воздух.

— А Пашка?

— Нет нашего Пашки, — вроде бы сухо сказал Вася и вдруг заплакал.

В полночь мы завели свой «БТ». Из наших подбитых танков запаслись горючим, со­брали снарядов — почти бое­комплект. Посреди овсяного поля положили товарищей, накрыли палаткой.

Вот и все, Варенька! Кру­гом нас осенний лес да тиши­на. Гитлеровцы понеслись на восток. А мы будем проби­ваться в ту сторону, где наши и ты. Я — командир машины, головой отвечаю за нее и должен спасти. Что ж будет, если мы вдруг начнем бросать танки? Чем тогда погоним фашиста? Нет! Не бы­вать такому.

Может, я загляну ночью к тебе, чтоб посмотреть в глава и попрощаться.

10 октября 1941 года.
Иван Колосов».

«...Мы медленно движемся проселками, опушками и лес­ными дорогами. Сегодня встретили полуроту наших по главе с тощим, почерневшим капитаном. Они из окружен­ной армии...

— Давайте с нами проби­ваться, все веселей! — угова­ривали они.

А танк? Чем фашиста назад гнать будем? Может, телегой? — обиделся Вася.

Через час мы нарвались на огромную колонну гитлеров­цев. Они не сразу заметили красную заезду на нашем тан­ке, а когда заметили, было поздно. Мы давили их на ско­рости, Вася косил из пуле­мета.

— Иван Сидорович! Давай еще раз по ним пройдемся! — попросил он.

Я развернул танк, и понес­лись назад. Василий припал к пулемету.

Гитлеровцы опомнились. Я видел, как, взбрыкивая в воздухе, летели их гранаты-толкуши, слышал глухие взрывы.

Валились в грязь солдаты в зеленых шинелях. В прах раз­веивалась их мечта — проша­гать по улицам Москвы. Не вышло!

Не выйдет! Вот-вот на­ступит час, когда мы попрем подлого врага с нашей святой земли! Жди этого часа, Варя!

12 октября 1941 года».

«...Милая Варенька! Снова пишу тебе. Может, и не су­ждено нам скоро встретиться, но письмо я опущу в первой же деревне, не занятой фаши­стами. Сегодня на солнцевосходе расстреляли и растопта­ли колонну вражеских авто­машин. На предельной скоро­сти ворвались в большую де­ревню. Удивление, радость видели мы на лицах женщин. Какой-то белый-белый старик сорвал шапку, перекрестился и поднес эту овчинную шапку к глазам: знать, заплакал.

В другой деревне — с бере­зами у обочины — случилось необычное. Навстречу нам ка­тил вороной «опель-капитан». Поздно спохватилось высокое начальство. Поджарый гене­рал с витыми погонами и при очках, согнувшись, прыгнул через канаву, в тут заговорил Васин пулемет...

В этот день мы с Василием впервые поели. Старый лес­ник принес нам ковригу хле­ба и немного уже заржавев­шего сала. Когда Василий брал кусок черствого, но уди­вительно вкусного хлеба, замешенного на толченой ­картошке, рука его тряслась, а на этой, черной от копоти, руке его прыгали слова, нако­лотые синим: «Зоя. На всю жизнь».

— Жена? — спросил я.

— Ага-а...

— Красивая?

— Дюже красивая, — руки Василия опустились.— Дерев­ня наша, Пиан Сидорович, на берегу речки стоит. По ре­ке — густая ряска, а по заво­дям — желтые купальницы. Одолень-травой у нас кли­чут... А Зойка моя... краси­вая она! Лицо белое-белое, брови, как крылья... Приду из кузницы, а она из печи хлеб достает, а пар от хлеба души­стый, аж пьянит, и пахнет этот пар... угадайте — чем? Васильками!.. Дочка у нас есть. Машенька... беловоло­сая, что одуванчик в пуху... Ах, фашист поганый! Всю жизнь порушил. Но ничего! Вот-вот загудит праздник на нашей улице. Ведь загудит, Иван Сидорович!

Загудит наш праздник, Варюха! Да еще как загудит!

16 октября, 1941 год».

«Здравствуй, моя Варя!

Нет, не встретимся мы с тобой.

Вчера мы в полдень гро­мили еще одну гитлеровскую колонну, Фашистский снаряд пробил боковую броню и разорвался внутри. Пока уво­дил я машину в лес. Василий умер. Рана моя жестока.

Похоронил я Василия Орло­ва в березовой роще. В ней было светло. Василий умер, не успев сказать мне ни еди­ного слова, ничего не передал своей красивой Зое и белово­лосой Машеньке, похожей на одуванчик в пуху.

Вот так из трех танкистов остался один.

В сутемени въехал я в лес. Ночь прошла в муках, по­теряно много крови. Сейчас почему-то боль, прожигаю­щая всю грудь, улеглась и на душе тихо.

Очень обидно, что мы не все сделали. Но мы сделали все, что смогли. Наши това­рищи погонят врага, который не должен ходить по нашим нолям и лесам.

Никогда я бы прожил бы жизнь так, если бы не ты, Ва­ря. Ты помогала мне всегда: на Халхин-Голе и здесь. На­верное, все-таки, кто любит, тот добрее к людям. Спасибо тебе, родная! Человек старе­ет, в небо вечно молодое, как твои глаза, в которые только смотреть да любоваться. Они никогда не постареют, не по­блекнут.

Пройдет время, люди зале­чат раны, люди построят но­вые города. вырастят новые сады. Наступит другая жизнь, другие песни будут петь. Но никогда не забывайте песню про нас, про трех танкистов.

У тебя будут расти краси­вые дети, ты еще будешь лю­бить.

А я счастлив, что ухожу от вас с великой любовью к тебе.

Твой Иван Колосов.
25 октября 1941 г.».

+

Нынче по осени лесник Сте­пан Завьялов нашел танк.

Танк стоял в далеком от се­лений бору-верещатнике. По всему бору буйно цвел ястре­бец, прозванный с древних времен в этих краях «нечуй-ветром». Большие золотисто- желтые корзинки ястребца из­давали грустный, прощаль­ный запах. Танк стоял под вековой елью, прикрывшей его почти до земли густыми лапами-ветвями, будто пряча от дождей, ветров и человече­ских глаз. Даже в пяти шагах не заметить...

То был многострадальный «БТ» с номером 12. Три вмя­тины на лобовой броне — след гитлеровских снарядов, и ды­ра на боку башни. Люк плот­но задраен, остались три сна­ряда от навеки замолчавшей пушки... У рычагов — останки командира танка, револьвер с одним патроном в барабане, планшет, а в нем... карта и письма младшего лейтенанта Ивана Колосова. С пожелтев­шей фотографии на нас вни­мательно смотрела больше­глазая девушка, будто с уко­ром хотела спросить: ну за­чем вам наши тайны?

Нам казалось, что эти гла­за — цвета меда из разнотра­вья, прозрачные...

На оборотной стороне фото­графии коротко: «Варвара Журавлева, д. Ивановка, май 1938 года».

+

В янтарный полдень одного из дней «бабьего лета» уста­лые кони вынесли нас к Ива­новке.

Дремотно-первобытный по­кой властвовал в пустующих нолях. Молочная паутина, ро­зовая от щедрых прощаль­ных лучей солнца, плыла в умиротворенной синеве. По суходолам по второй раз за­цветала полынь.

На месте Ивановки, где ко­гда-то стояли еловые дома, где белыми июльскими вече­рами страдала гармонь, те­перь тишина. Деревни нет. Лишь две ветлы, поседевшие от горя и одиночества, обва­лись ветвями, храня бываль­щину о погибшей деревне и ее людях. Одинокие, стареющие, доживающие свой долгий век, они помнили золотое время, когда под ними собирались многолюдные хороводы...

А что, собственно, ищем мы? Варю Журавлеву, кото­рой уже за пятьдесят? Что скажет она? Может, и было у них с Иваном Колосовым две-три лунных предвоенных но­чи! Может, любовь прошла те­нью по лугу, может, стала вешней водой? Пятьдесят лет? Если и жива Варя Жу­равлева, то у нее муж и дети. Может, скажет нам: «Ваня Колосов? Что-то не помню... Ах, да! Был такой перед войной, даже прово­жал... Не помню: где он дел­ся за войну. Многие деревен­ские не вернулись!»

Не знаю, что мы делали бы дальше, если б не старик, складывавший в омет сено.

Был старик седобород, худ, на плечах цветастая рубаха. На кривых ногах — ссохшиеся рыжие сапоги.

Как же, старожил Федот Иванович хорошо знает Варвару Журавлеву. Вон, за рекой, поселок, там и живет она теперь. Бригадирствует. Чего замуж не выходила? Да, девкой она славилась на всю округу, многим отказывала, все ровню ждала. Да так и не дождалась. Живет одна.

— Ивана Колосова? Ну как же не знать мне его, — взды­хает старик. — Парнишкой все коров пас. Бывало, на ду­хов лень его товарищи с гар­монью по улице гуляют, а Ванюша пасет. А ведь вышел и люди, командиром стал. Да жаль: сгинул за войну. — Гла­за старика влажнеют, худые и п ап вздрагивают: — Мой Петька тоже не возвратился. Дружок Ванюшки был... А вот отец Ванюшки — Сидор Колосов только нонче по вес­не помер. Они, ивановские, в наш поселок перебрались. Красиво и тихо помер. Перед смертью попросил сельчан поднять его на подушке и ок­на все раскрыть. А сам при всех тихим голоском запел, как по Дону гулял казак мо­лодой... Так и умер с пес­ней. Очень всех удивил. Я-то знал, отчего старик пе­ред кончиной про Дон и каза­ка пел... Ванюшка его любил эту песню! Знать, сына вспом­нил! Один он был у него...

Дом Варвары Журавлевой стоял па солнцегреве, на взлобке. Чародейный узор на­личников оплел окна. Под ни­ми доцветали пышные геор­гины.

Да, не такую женщину со­бирались мы встретить. Бабье очарование чувствовалось во всем: в легком стане, в густом загаре сухой кожи, в грустно­ватом взгляде, моложавом ли­це, привыкшем к полевым ветрам, и даже в сухих, мозо­листых руках. Во всем еще хранился прочный запас кра­соты молодых, прошедших лет. Платье из ситца сшито в талию, но так, чтобы не стес­няло в движениях. Простень­кие бусы, изящно собранные из ракушек тихой речушки Девицы, дважды обвили шею. Казалось, что потрескавшиеся губы хранят привкус сена. И только глаза невозможно было распознать: в них уже теплились сумерки летнего ве­чера.

Без обиняков попросили рассказать о себе. Улыбну­лась: пожалуйста, если надо. Рассказывала не спеша, об­стоятельно. Обыкновенная женская доля, какие через дом на Смоленщине или на Калининщине...

— Простите, но нам очень нужно знать: почему вы не замужем?

— Ждала красивого, умно­го... да так и не дождалась.

— А ведь не то говорите, Варвара Петровна...— тихо сказал я.

— Совсем не то, — в раз­думье ответила она и подо­шла к окну.

Свет вечерней зари багря­ными бликами рассыпался в ее волосах, в глазах дробятся жаркие искорки.

Все это верно... муж, дети, забота о них — таков наш женский долг, только... не смогла бы я жить с мужем, иметь детей, а всю жизнь любить другого человека... — И она смотрит на нас, как с фотографии, найденной в танке.

— Варвара Петровна, при­мите от того человека письма. Шли они почти тридцать лет... Если вы будете у нас на Смо­ленщине, то у одной из дорог увидите на постаменте танк. Так помните: это танк Ивана Колосова.

с. Ключики
Сычевского района


Posts from This Journal by “танки” Tag


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…

  • 1
А оригинал то письма есть ?
И танк по заводским номерам тоже не удалось идентифицировать? И экипаж, который принял свой последний бой ?

В советской прессе времен войны опубликованы мириады всяких выдержек из "дневников" и " писем" немецких солдат и офицеров, переданы их рассказы при допросах...
Источник это такой, что только горько вздохнуть можно.

"Оригинал письма" говорят был позже изготовлен. Танка нет, танкиста такого нет, никого нет.


Про " письма из танка" я слышал только упоминания. Споров, в ходе которых обсуждались бы достоверность данных писем, не встречал. если вам не сложно, дайте ссылку, может, в них чт есть что то интересное.
Сам я очень скептически отношусь к тому, что бы обычная бумага перенесла несколько сезонных температурных колебаний при скачках влажности.

Спасибо ! Вполне достаточно для того, что бы сделать вывод о достоверности источника.
Хотя вот советский корреспондент ради достоверности ( именно что реальной достоверности) могли пойти на то, что ради фото вырыть и подвесить захороненный труп партизана, которого местные жители успели снять до приезда корреспондента.
Такой случай был, наверняка вы его знаете.

Ну там из текста понятно, что это просто рассказ. во первых, сами письма и последующий текст написан "одной рукой",
и второе, человек смертельно раненый в грудь, не смог бы сделать то, что сделал Иван Колосов. Вылезти из танка, похоронить товарища, и залезть обратно. Люк мехвода от БТ мы как то находили, я думаю он весит килограммов 17 и лазать туда сюда с раной было бы тяжело. Да и Василий наверняка весил тяжелее люка.
Но история красивая.

Вот же дура. Такой подвиг испортила.

В книге "Бои за Москву на Можайском направлении", изданной Бородинским музеем (сост. А. А. Суханов, Д. Г. Целорунго) собраны хранящиеся в музее воспоминания бойцов сражавшихся под Бородино. Там есть один рассказ, как в октябре, уставшие, измученные бойцы пытались выйти к нашим по немецким тылам. В какой-то момент они оказались свидетелями (наблюдая с опушки леса), как в колонну немцев неожиданно ворвался наш танк и начал давить колонну. По контексту это происходило или на дороге Можайск - Клементьево или Можайск - Дорохово. По датам (отход с Можайского УРа) примерно 20 октября (плюс-минус).

Кстати, все не соберусь купить эту книжку.
Все возможно, но в данном случае события происходит западнее, ближе к родному писателю Сычевскому району. По датам почти совпадает с прорывами на восток из котла.

Там достаточно откровенные воспоминания, без ура-патриотизма. К примеру, как во время боёв в районе Бородинского поля бойцы с западной Украины из 32-й сд начали отстреливать своих взводных...

а какой именно танк? Там было несколько ТБР, один из них вполне мог и раздавить чего то. Но это все задокументировано, просто искать эти доки непросто

Отсканировал воспоминания про танк из книги Бородинского музея.

http://images.vfl.ru/ii/1553722553/7a66e4a1/25948872.jpg

http://images.vfl.ru/ii/1553722552/2aff333a/25948871.jpg

угу, спасибо!

Прикольно, но фото КВ в лесу есть прим. из той полосы. Просто он потерял нормальный счет времни, у него все события "спрессовались" в памяти
Надо обдумать..
ну вот фото-кандидат. Это из подборки 210 Stug Abt. Но подписи нет, даты нет и само фото хреновое.
Bilder hochladen

Edited at 2019-03-28 09:18 am (UTC)

А где там в районе Минского шоссе 210-й дивизион засветился? Насколько мне известно 9-му корпусу придавался 203-й, а 7-му 201-й.

да, они довольно долго стояли в д. Сосновка, это 30- 40 км вост. вязьмы, в тексте "Schoffnowka".

Интересное кино, он пишет, что снег выпал 16 октября, прим. 20 см, ну те. как на фото. Видимо КВ был снят неподалеку от этой Сосновки

По имеющимя у меня документам, снег в районе Вязьмы и далее на восток серьезненько выпал 14 октября (6 см) (это видно и по немцкой хронике боёв под Бородино), 15-го числа подвалило до 10 см . 16-го снег слегка продложает идти. 17 и 18-го то снег, то дождь, а 19-го жахнул ливень. То есть фотография с танком снята где-то 15-16 октября. Ну или значительно позднее - в ноябре и далее.

они стояли неподвижно в сосновке до 20 ноября! Местность та самая.. просто этот КВ был брошен без горючего, каких то следов стрельбы на нем нет. Да жаль, нет других фото танка

И еще прим. 16- 17 окт были найдены убитыми 3 нем. офицера. Они прочесали деревню, ту самую?- и нашли "даму с винтовкой", офицера и 10 солдат. Короче, всех убили..

Edited at 2019-03-28 11:46 am (UTC)

Да, ОЧЕНЬ давно гуляет это "письмо". Красиво и патриотично, но нереалистично. Говорил я людям, что ни писать, ни думать о девках и "сиськах" - невозможно при тяжелом ранении. Бесполезно! Вяземские и далее краеведы были в растерянности на своих форумах после взрыва "писем" в Сети. У них нет никаких данных по подобному танку. Трудно спутать Т-34-85 и БТ-7.

Я давным давно коснулся этого
https://rostislavddd.livejournal.com/50002.html
Ничего нет.
Ну аа вообще, серия "Говорят погибшие герои" такими подвигами просто набита
http://www.bibliotekar.ru/encGeroi/4.htm

Да, забыл про ваш жестокий разбор :) я его читал

Я так понимаю, что остались мехвод и командир?
"со­брали снарядов — почти бое­комплект." Надеялись найти по дороге заряжающего-наводчика?

Вот только за рычагами сидел видимо командир:

"— Иван Сидорович! Давай еще раз по ним пройдемся! — попросил он.
Я развернул танк, и понес­лись назад. Василий припал к пулемету."

Жаль, что орудие не могли использовать, если все правда. Только пулемет. Но экипаж хозяйственный был, снаряды собрали. Может хотели поставить танк в засаду и оттуда уже применить пушку, но так и не вышло.

Если бы они были реальными людьми, то кто знает, что они бы придумали. Более вероятно, бросили бы танк и пошли бы пешком, как большинство танкистов оказавшихся в окружении.

Использовать пушку БТ из засады мне кажется несколько проблематично.

Начштаба-6 Иванов БТ не бросил, пока их не подбили.

Вот зачем было так врать?

Там же написано - Рассказ. Автор не заявляет о документальности, хотя вроде еще при жизни автора его доставали с требованиями показать письмо или его копию. А тот говорил щас щас в следующий раз...

Красивый рассказ. Не выдавали бы художественное переосмысление за документ, было бы только лучше.

Поправьте:
осенние утро — осеннее
ночь была треножная — тревожная
В лесу иле (?) трое
двадцать пять товарище — й
партийная скорость — набирая?
в ту сторону, где паши и ты — где наши и тыл?
мы нарвались па огромную — на
0ни — там ноль вместо О
косил на пуле­мета — из
На предельной скорости порвались — ворвались
на липах женщин — лицах
на пашей улице — нашей
въехал я в лее — лес?
Халхии-Голе — Халхин
люди залечат рапы — раны
Но пикш да не забывайте (?)
деревне и се людях — ее
свой долгий иск — век
Может, любовь пропит — тропит?
муж и лети — дети
через дом па Смоленщине или па Калининщине — на
о глазах дробятся — в?

Спасибо за правки.
Отмечу, что в рассказе не "где наши и тыл", а более романтично "где наши и ты" - это же письмо любимой девушке.

  • 1