gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Next Entry
Первый эшелон. Е. Н. Невесский (часть 10)
gistory, Gistory_ru
gistory
Окончание. Начало.

Время шло. И вот многодневный марш. Мы идем на фронт. Фронт дал о себе знать гулкими ударами пушек, донесшимися издалека. Послышался приближающийся гул самолетов и тут же команда: — Воздух! Мы бросились врассыпную и залегли по обочинам дороги и в кюветах. Несколько близких взрывов и удаляющийся гул. Это был обычный налет вражеских самолетов, каких мы пережили десятки.

Идем дальше, и вот уже слышны выстрелы винтовок, очереди пулеметов, треск автоматов. Остановились в сосновом лесу, на перекрестке дорог. Начала бить артиллерия. Снаряды летели с протяжным свистом и взрывались то тут, то там, и казалось, что круг обстрела суживается, и скоро они накроют нас. Но команды никакой не было, и мы стояли на месте, прислушиваясь к свисту очередного снаряда и следовавшему за ним тяжелому взрыву.

— Это не наш, ребята, — сказал кто-то, — нашего мы не услышим...

Но вот последовала команда: — Окопайсь!

Замелькали саперные лопатки. Это было удивительно, но буквально через 3-5 минут роты как не бывало на дороге. Все сидели в своих индивидуальных окопчиках. Правда, почва была песчаная. Это убыстряло работу. Но впервые саперная лопатка, которая всегда мешалась и которую было так неудобно и тяжело таскать, показалась мне симпатичной.


Вскоре обстрел прекратился. Мы пошли дальше до места назначения. Нас разместили в больших низких землянках, защищенных сверху тройным накатом бревен. А к вечеру мы уже спустились в сырую, болотистую лощину, где нам предстояло держать оборону. Здесь вместо окопов была построена двойная бревенчатая стена, с засыпанной между рядами бревен землей. У основания стены тоже лежали бревна, на которых можно было стоять, не замачивая ног. В стене были проделаны амбразуры и бойницы. Это была долговременная линия обороны, над которой хорошо поработали солдаты, защищавшие ее до нас.

Вечереет. Отделенный раздает патроны. Приказ: патронов не жалеть. В ночное время должна быть создана сплошная завеса огня, чтобы предупредить всякие случайности и возможность проникновения вражеской разведки. Теперь мы вступили в дело. В амбразуру видна болотистая низина, кочки, поросшие низкорослыми сосенками. Это минное поле. Дальше, в сырой сгущающейся мгле — позиции немцев. Изредка бьют минометы. Шуршащий звук летящих мин заканчивается разрывом то тут, то там.

— Открыть и поддерживать огонь! — следует команда. Положив в винтовку на бруствер, начинаю стрелять, целясь в далекие чуть заметные бугры, за которыми скрывается немецкий пердний край.

Стреляю до тех пор, пока ствол винтовки не нагревается так, что его жар начинает чувствоваться через деревянные накладки. Потом стреляю реже, пережидая, чтобы винтовка охладилась.

Совсем темнеет. Усиливается минометный обстрел со стороны немцев. Наша артиллерия тоже усиливает огонь.

В вое и грохоте разрывающихся снарядов и мин теряются звуки винтовочной и автоматной стрельбы. Безотчетный страх заползает в сердце, но руки все сильней сжимают винтовку, и пустые гильзы все чаще вылетают из нее.

Артиллерийская перестрелка стихает, потом, через некоторый интервал относительного спокойствия, снова усиливается, а мы все стреляем и стреляем, час за часом. Так проходит ночь. На рассвете нас сменяют, а мы, вытянувшись из лощины и построившись, идем в свои землянки.

В первую же ночь батальон не досчитался нескольких человек, но наша рота потерь практически не имела, если не брать легких ранений и контузий.

Мы держали оборону на этом участке и на соседних двух около двух-трех недель иногда в ночное, иногда в дневное время. Потери были регулярными, но в целом не очень значительными. Мы постепенно втянулись в эту жизнь: страх и внутренняя напряженность, словно перевалив за какой-то рубеж, исчезли. Это был тяжелый труд, повседневный, но хорошо и четко организованный. Нас прекрасно кормили, и мы делали свое дело, за которым как-то скрылась и потускнела горечь обиды, связанной со штрафным положением.

Мы привыкли к артиллерийским и минометным обстрелам, жужжанию осколков и посвисту пуль. Было страшно, когда снаряды рвались рядом, и на тебя падали комки земли. Но в окопы они попадали редко, кроме одного случая, что стоило жизни двум солдатам из нашего взвода. Мы привыкли к едкой пороховой гари и постоянной опасности, к чему, казалось, никогда нельзя привыкнуть. Может быть, такое состояние связано с постоянством ситуации, может быть с массовостью, когда одинаковая опасность угрожает не только тебе, но и всем твоим товарищам. Всем угрожало одно, но не было лишь чувства одиночества, когда любая угроза особенно страшит.

Фронт был в целом относительно стабилен, но на отдельных участках, то тут, то там шли местные бои, и часть передовых участков переходила из рук в руки. Ситуации бывали разные.

Помню такой эпизод. Наши части взяли один из участков немецкой обороны, и нужно было тянуть связь к нашим солдатам, находившимся в немецких окопах. Ходы сообщения еще не были отрыты, шел довольно интенсивный артиллерийский обстрел отвоеванной нейтральной полосы. Это было искореженное воронками поле, на котором то тут, то там поднимались фонтаны земли от разрывов снарядов и мин. Командир, изложив задачу, спросил:

— Есть добровольцы? —

Вопрос был неожиданным, все на мгновение притихли, и! вдруг почти одновременно выступили два солдата и сказали:

— Я пойду. — Оба они пожилые, кряжистые, наверное, участники прежних войн. Сказали они это как-то буднично, без всякого надрыва и рисовки, как будто речь шла не о смертельном риске, а о самом обычном, рядовом деле. Я очень хорошо запомнил этот момент, потому что мгновенно жгучий стыд пронизал меня. Почему они, а не я, более молодой и сильный? Но было уже поздно. С катушкой провода в руках они быстро, нагнувшись, пошли по нейтральной полосе.

Я не помню дальнейшего, потому что мы тут же попали под обстрел шестиствольных немецких минометов. С немецкой стороны донеслось воющее, прерывистое скрежетание и затем зловещий шелест летящих мин. Они начали рваться совсем рядом, мы низко пригнулись в окопе. И опять скрежет, шелест мин и разрывы. Каждым залпом немцы выпускали по шесть мин, и это; конечно, было далеко до одного залпа нашей «катюши», когда в противника летели тридцать две мины, да еще с термитной начинкой.

Один раз нам пришлось отбивать у немцев занятую ими на небольшом участке полосу наших окопов. Нас бросили на это дело очень неожиданно. Каждый получил перед атакой по полстакана водки. Была очень коротая артподготовка, и, перевалив через бруствер, мы бросились вперед, перепрыгивая через воронки, а иногда залегая в них и стреляя. Труднее всего было миновать бруствер, перешагнуть через этот страшный барьер, за которым словно выл ураганный ветер, и пойти ему навстречу, не будучи ничем защищенным. Но так сделали все. Напряжение было предельным. Стоял неумолкаемый свист пуль и осколков, грохотали разрывы снарядов, истошно кричали отделенные и взводные командиры, призывая к продвижению. Нарастало и стихало и снова нарастало «ура», и в этом неумолчном крике была какая-то поддержка, опора и призыв, и мы снова бежали, согнувшись, вперед и снова залегали и вскакивали. Движение было безостановочным, атака не захлебывалась, и наконец мы Жалились в какие-то окопы. Они были пусты. Немцы покинули их, отойдя на вторую линию. Мы после этой атаки быстро были отведены с переднего края, нас сменили другие части. У нас были потери — несколько раненых и один убитый. Убит был странный человек, немного не в себе, он словно потерял точку опоры, делал все не так. некоторые его считали не вполне нормальным, другие — симулянтом. Мне рассказывали, что во время атаки он пошел в полный рост, и первая же очередь сразила его. Почему-то я запомнил эту трагическую фигуру, и до сих пор мне не вполне ясно: может быть, он действительно был не вполне нормален?

Постепенно накапливались усталость и грязь, связанная с такой жизнью. Армейский регламент учитывал это.

И вот пришла перемена. Нас построили и повели на отдых в ближайшие тылы. Снова мы разместились в лесных землянках, и несколько дней занимались чисткой, мытьем и небольшими работами.

В эти первые дни произошел один маленький, нелепый в общем эпизод, свидетельствующий, однако, о том. насколько меняется психика человека после пребывания в огне, когда он все время видит гибель людей, своих товарищей и каждую минул может погибнуть сам. Понятия о жизни и смерти как-то смазываются как в отношении других, так и в отношении себя, трагичность рокового обрыва тускнеет и перестает страшить.

Не помню, что я делал в лесу, то ли собирал дрова, то ли еще что. Но у меня по какому-то незначительному поводу возник конфликт с солдатом из чужого, тылового подразделения стоявшего, по-видимому, неподалеку. И в жару перепалки я ему кринул:

— Отойди, сволочь! А то сейчас как дам автоматом!.. И тут же меня пронзила мысль о дикости подобной угрозы. Однако я хорошо помню доселе то дикое чувство, которое владело мной в тот миг и позволило произнести подобное. Оно родилось там. на переднем крае, и было еще живо в психическом настрое.

— Мы с передовой! — гуляла где-то шальная и как бы оправдывающая мысль, — нам ничто не страшно... — Беспощадность, искаженный взгляд на свою и чужую жизнь как на нечто незначительное — вот страшная метаморфоза человеческой психики на войне.

Но шли дни. И все постепенно входило в свою колею. Люди как бы расковывались, становились мягче и проще, снова звенел смех и шутки.

Лишь один раз эта спокойная жизнь была прервана. Наш взвод подняли по тревоге рано утром и, построив, раздали всем по паре бутылок с горючей смесью.

— Товарищи, — сказал лейтенант, — на одном из участков фронта прорвались немецкие танки. Нам приказано поставить им заслоны на нескольких участках возможного их появления. По прибытии на место окопаться и ждать появления танков. Как обращаться с бутылками с горючей смесью, вы знаете.

Мы быстро погрузились на машины и двинулись по лесным дорогам. Через некоторое время наше отделение было высажено на перекрестке лесных дорог. Офицер указал каждому его место, и мы начали копать. Скоро одиночные окопы были готовы. Я положил бутылки на бруствер. Каждая из них была перетянута двумя тугими резиновыми кольцами, под которые была засунута палочка — подобие большой спички. На этой спичке сера, покрывая всю ее поверхность, доходила почти до конца. К такой бутылке придавалась планка с шершавым покрытием. Перед броском надо было чиркнуть планкой о спичку и, когда последняя загорится, бросать бутылку в приближающийся танк. При разбивании бутылки о броню вся машина должна быть охвачена пламенем. Мы жалели, что нам не дали более совершенные бутылки, которые не нуждались ни в каких спичках, а вспыхивали сами в момент разбивания. Но таких бутылок было еще мало. Итак, приготовившись и примостившись в своих окопах, мы начали ждать. Сначала это было напряженное ожидание. Но танки не появлялись. Мы несколько расслабились, и потянулось длительное ожидание. Мы просидели в окопах несколько часов, к концу дня за нами пришла машина. Танки были перехвачены в другом месте. Таким образом, бой не состоялся.

Мы продолжали отдыхать еще несколько дней. Но вот утром нас погрузили на машины и повезли лесными дорогами. Мы прибыли на опушку леса, за которой расстилалось открытое пространство, раньше здесь было, по-видимому поле, сейчас оно заросло травой, густым бурьяном изрыто какими-то рвами, покрыто воронками. Вдалеке виднелся лес.

Мы выгрузились из машин и собрались поротно тремя большими группами. Начал говорить лейтенант, который объяснял предстоящую задачу.

— Товарищи, нам предстоит выполнить ответственную задачу — на одном из участков фронта прорвать немецкие позиции и занять переднюю линию обороны противника. Если будет возможно, развить успех дальше. Мы с вами отработаем эту операцию здесь на этом участке, который похож по рельефу и прочим данным на тот участок, который вам предстоит атаковать. Учение будет происходить с применением боевых патронов. После условной артподготовки вы пойдете в атаку. Шинели нужно будет оставить, гимнастерки заправить в брюки, иметь при себе только стрелковое оружие и гранаты. Главное — быстрота и натиск. Учение проведем несколько раз, до полной отработки действий и взаимосвязи отдельных подразделений.

Все было предельно ясно. Нас расположили вдоль поля широкой линией, и мы залегли в траве между кочек. По условному сигналу встали и пошли в «атаку», перепрыгивая через рвы и канавы, стреляя из винтовок и автоматов. После завершения операции был разбор действий, а потом повторение.

К вечеру нас привезли на место стоянки, а на следующий день повторилось то же самое.

Так прошло несколько дней.

Потом нам дали день отдыха. Бой приближался.

Накануне нам было приказано сдать все документы. Каждый получил, как их называли солдаты, «смертный патрон», небольшой футлярчик из черной пластмассы, куда следовало вложить записку с указанием фамилии, имени, отчества и части.

Ночью мы были подняты по боевой тревоге и быстро погружены на машины. Путь к недалекому фронту был недолог. И вот мы снова на передовой. Шинели сданы. Гимнастерки заправлены в брюки. Мы идем по темному коридору окопов. На фронте затишье. Редкие выстрелы с нашей и немецкой стороны. Пахнет предрассветной свежестью, сырой землей. В руках у меня короткий кавалерийский карабин, сбоку — санитарная сумка.

— Будешь и бойцом и санитаром, — сказал мне вчера комроты, вызвав в свой блиндаж. Долго, стараясь не шуметь, идем по узким переходам, а потом по более широкому и глубокому окопу с Бруствером, единичными ячейками для бойцов. Это — передний край. За ним ничейная полоса с минными полями. В одном месте бруствер расчищен, сделаны приступки. Около стоит солдат из части, держащей оборону.

— Откуда вы такие? — спрашивает он недоуменно.

— Скоро услышите, — говорю ему, не удержавшись, тихо.

Мы перелезаем через бруствер и, упав во влажную траву, начинаем ползти по-пластунски. Отделенные командиры шепотом отдают приказания. Достигнув заболоченного, кочковатого участка, мы останавливаемся. Нашему отделению приказано залечь здесь и лежать тихо, не поднимаясь и не шевелясь. Чуть забрезжил рассвет. Терпко пахнет какими-то травами и влагой. Пронизывающая сырость и холод проникают под одежду.

Мы знаем, что скоро должна начаться артподготовка, которая продлится 20 минут. Как только она будет перенесена на корой эшелон немцев, мы должны устремиться вперед, вслед за Наступающим огневым валом. Идут минуты. Кое-кто из людей начинает посапывать. Легкий туман стелется в воздухе. Тонко попискивает какая-то одинокая пичуга, чудом сохранившаяся на этой огненной полосе. Идут минуты. Тихо. Где-то в стороне хлопают одинокие выстрелы, короткими очередями бьют пулеметы. Невольно приходит мысль: а что если немцы обнаружат нас и первыми откроют огонь? Никто не шевелится. Взятые с собой для маскировки плащ-палатки прикрывают людей, скрывая блеск оружия, касок. Словно зеленые бугры лежат на поле, и само поле превратилось в ожидание.

Но вот нарастающий вой пронизал воздух. И в ту же секунду в стороне немецких позиций взметнулся и загрохотал огненный шквал. С каким-то прерывистым, нарастающим воем летели все новые и новые порции снарядов. Казалось там, у немцев, уже не осталось ничего, все смешано с землей, перепахано до основания. Минуты, минуты, минуты. Барабанные перепонки стонут от грохота. Но вот что-то изменяется. Какие-то полутона в этом реве становятся все более щадящими. И в ту же минуту резкая команда поднимает нас на ноги. Многоголосое «ура» начинает заглушать грохот снарядов. Мы бежим вперед, спотыкаясь о кочки, под ногами хлюпает вода, впереди дым, тающий в низкорослых ку стах. Новый звук, тонкий свист летящих пуль возникает в воздухе. Он становится сплошным, переходящим в пронзительный визг.

Вдруг слышу крик: «Санитар!..» и еще раз: «Санитар! Санитар!..». Раздвинув кусты, вижу двух солдат, один лежит на земле, другой склонился над ним. «Эвакуировать надо!», — кричит стоящий и, вновь склоняется над раненым, зовет его: «Петька. Петя!». Смотрю на раненого. Внешне никакой раны нет. Но лицо раненого изжелта-бледное. Он смотрит на меня какими-то огромными, напряженными глазами и молчит. — Вот здесь — говорит его товарищ, показывая на обнаженную грудь раненого. Недалеко от соска я вижу маленькую рану как от крупной дробины. Несколько капель крови. И все. Солдат умирал. По-видимому, небольшой осколок проник в полость в области сердца. Мы положили его на плащ-палатку и понесли в сторону своих.

А бой продолжался. Немцы, опомнившись после нашего огневого налета, открыли ураганный огонь по участку атаки. Словно гигантский рой пчел свистели пули. То там, то здесь рвались снаряды и мины. Наша артиллерия также интенсивно продолжала бить.

Спустив раненого в свой окоп, мы снова побежали в сторону немцев. В это время огонь особенно усилился. Черные столбы разрывов словно окружили нас. Мы залегли, чтобы переждать В шквал огня, и в это время услышали спокойный, с веселой удалью голос, который кричал: «Не кланяться снарядам, вперед, вперед, ребята», — и мы увидели офицера, который спокойно, не сгибаясь, шел в этом аду, и на лице его играла улыбка Самое поразительное, что в руках у него был короткий стек, которым он похлопывал по голенищам сапог, словно на прогулке. Это заставило нас тут же вскочить и устремиться вперед. И снова продираюсь сквозь кусты, вдыхая едкий дым разрывов, со всех сторон шится «ура!», наверное немецкие окопы уже близко, но вот опять крик: «Санитар, санитар!» и вижу лежащего солдата с окровавленными руками. Ноги его как-то странно подогнуты.

— Ваня! — кричу я, узнав знакомого по взводу солдата. — куда тебя?

— И в руки, и в ноги... — шевелит он посиневшими губами.

Быстро перевязываю руку, где кровотечение особенно сильно. Потом с помощью еще одного подбежавшего санитара кладем тяжелое тело на плащ-палатку и полуволочем его, полу несем среди кустов.

И снова вперед, через эти проклятые кусты, к своим. Они уже были на немецкой линии. Аккуратные окопы, сильно разрушенные нашим огневым налетом. Все укреплено белыми березовыми стволами, особенно офицерский, по-видимому, блиндаж. в котором валялись вороха немецких иллюстрированных журналов. Немцы успели уже уйти, как говорили позже, только двух человек взяли — одного в плен, другого убили.

Нас быстро отвели с этого участка — потери у нас были значительными — и разместили на новом, небольшом участке обороны на старой нашей коренной оборонительной линии, дав задачу, к которой нас готовили столь тщательно, мы по-видимому, выполнили.

И здесь через день-два после описанных событий пропотел эпизод, который до сих пор является для меня светлым.

Со стороны нейтральной полосы начали раздаваться стоны. Сначала они были невнятными и слабыми, потом усилились. Это был русский голос, взывающий о помощи. «Братцы!.. — кричал солдат, — помогите. И снова: «Братцы! Братцы!». Так продолжалось не один час, и неизвестно было, что делать. Дело в том, что раненый лежал посреди минного поля, и местность была открытая, хорошо просматриваемая и с нашей, и с немецкой стороны. Наконец, нас построили.

— Надо спасать человека, — сказал командир, — Добровольцы есть? И на этот раз реакция была мгновенной. Словно оборвалась какая-то порочная струна страха и себялюбия. Я вышел из строя и сказал: — Я пойду.

Выступил из строя и еще один человек, который выразил согласие идти.

Точно также добровольно вызвался идти с нами один сапер.

Мы сняли шинели и сдали свои вещи старшине. Было относительное затишье. Перевалив через бруствер и прижавшись к земле, тихо, тихо, едва шевелясь, по-пластунски мы начали ползти по направлению стонов. Продвижение было медленным, так как ползший впереди сапер с миноискателем находил и обезвреживал мины. Мы были словно под давлением этой относительной тишины, которая в любой момент могла разорваться грохотом, если бы немцы обнаружили нас и накрыли минами Все ближе, ближе, ближе... Носом к земле, чувствуя ее влажны; травянистый запах. И вот мы видим уже раненого солдата.

Он лежал совершенно обессиленный среди измятых болотистых кочек. Это был пожилой человек, с жилистой, покрытой загаром шеей, обвислыми усами. Одна нога его была перебита и из разорванной брючины торчала крупная розовая кость с запекшейся кровью.

— Братцы, — шептал он, пока мы подтягивали под него плащ-палатку, — братцы, спасибо... — и глухо застонал, когда мы начали стягивать его с места.

Мы отправились назад в том же порядке: впереди сапер миноискателем, который еще раз проверял путь. За сапером мы вдвоем, взявшись за концы плащ-палатки, волочили раненого, который тяжко и подавленно стонал. И снова шла секунда за секундой, словно бой метронома, в ожидании огня немцев. Но, кроме обычных звуков переднего фронтового края, все молчало.

В мокрых от пота гимнастерках, прерывисто дыша, мы дотянули раненого до окопов, и десяток рук принял его и опустил вниз. За ним сползли и мы.

Напряжение спало и осталось светлое чувство победы, выполненного человеческого долга. И это торжествующее чувство властно отодвинуло куда-то назад, в какие-то несущественные, второстепенные сферы, всю тяжесть фронтовой жизни. всю горечь незаслуженных обид, всю тоску по дому — все, оставив только чистый свет человечности, воплощенной в явь. Я не знал тогда, что это был звездный час моей жизни, который приходит к каждому человеку со свойственной ему внезапностью.

Передохнув и перегрузив раненого, мы понесли его по окопу. чтобы сдать в санроту. Во время пути раненый стонал, а временами горько жаловался на судьбу: ведь он потерял ногу.

— Что ты, — сказал я ему во время одного роздыха, — считай, тебе повезло: ведь ногу же потерял, не руку. Пойдешь в чистую. Будешь работать.

Я повторял то, что неоднократно слышал от других солдат, которые больше всего опасались потерять на войне руку, что лишило бы их возможности работать в будущем.

И снова закрутилась фронтовая жизнь. Обстрелы, дрожь автомата в руках, все новые и новые раненые. Наконец дошла очередь и до меня.

Это был огневой налет немцев. Снаряды завывали, и, казалось, что они рвались где-то совсем рядом и что следующий вмажет прямо в тебя и от тебя ничего не останется. Мы присели в окопах. Уши глохли от грохота. И вдруг я почувствовал какой-то тяжкий, но тупой удар, который проник в самое нутро, и сразу онемела спина.

Налет стал стихать. Я попытался разогнуться и не мог и так скрюченный стоял и не знал, что делать. Кто-то крикнул: «Студента ранило!». Подошел взводный. Осмотрел меня, потрогал бесчувственную спину.

— Контузия, наверно, — сказал и добавил — Лавренев, прими оружие, отведи в санроту!

Я попал в медсанбат, расположенный недалеко от линии фронта. Меня раздели.

— Контузия, — сказал врач и добавил, — легко отделался. Побудешь у нас.

Я провел в медсанбате несколько дней и блаженно спал на чистой койке в большой многоместной палатке, с устланным хвойными ветками полом. Еду приносили веселые сестры в белых халатах; терпко пахло хвоей вперемежку с лекарственными запахами.

Я быстро поправлялся и через несколько дней был снова в своей части. А еще через пару дней нас отвели с передовой.

Это было торжественное батальонное построение, на котором нам зачитали приказ. Я с удивлением смотрел на поредевшие ряды. Особенно поредевшей по сравнению с недавним прошлым выглядела наша рота.

Восемьдесят процентов, — сказал кто-то, — не шуточки.

— А что нас жалеть, — отозвался другой голос, — штрафники...

И все словно притихли. Не было больше сказано ни одного слова. Все понимали: на эту тему разговаривать нельзя.

Не знаю, насколько достоверна эта цифра, но, по- видимому, все же больше половины личного состава действительно выбыло из строя в результате прошедших боев.

Нам зачитали приказ о снятии штрафа.

— Отныне вы равноправные красноармейцы, — сказал офицер, — будете распределены по разным фронтовым частям. За прошедшие бои на всех посланы наградные листы по инстанциям.

Прошло еще несколько дней. По распределению я попал в роту тяжелых минометов и, как новичок, исполнял здесь всякую подсобную работу. Батарея стояла за высоким холмом и вела навесной огонь по противнику, имея телефонную связь с наблюдательным пунктом. Здесь царствовала совершенно особая атмосфера сплоченности и, по-видимому, характерной и глубокой фронтовой дружбы. Каждый был на своем месте, каждый делал свое дело. Не чувствовалось особой субординации, просто все были на своих местах.

За два-три дня до моего появления на батарее произошел трагический случай. Во время боя, когда батарея вела интенсивный огонь, в грохоте и шуме, солдаты, обслуживавшие один из минометов, опустив в ствол мину, не заметили, что она не сработала, и бросили в ствол другую. Произошел взрыв. Весь обслуживающий персонал погиб. Я видел этот миномет, валявшийся тут же. Ствол его был разорван на длинные полосы и раскрыт, наподобие гигантского цветка.

Спокойствие в минометной роте нарушалось во время ведения огня. У всех стволов суетились люди, а командир громко, истошно кричал, называя прицелы. Стволы с грохотом выплевывали снопы огня, и иногда видно было, как мина подобно черному мячику стремительно улетала и скрывалась за холмом. Иногда можно было расслышать далекие ответные залпы немец- батарей, и по каким-то незначительным признакам угадывая, это бьют по нас, солдаты стремительно ныряли в окопы, вырытые около каждого миномета.

Мне выдали новый автомат и добродушно подтрунивали надо мной — над моими очками, «ученостью», манерой выражаться и неумением ловко обходиться с тяжелыми минами. — Ничего, — говорили мне, — обвыкнешь, студент.

Прошло несколько дней. Я был очень доволен царившей здесь атмосферой, этим необыкновенным теплом сплоченности и доброжелательности. Старался, как мог. Солдаты все громче говорили о большом наступлении, подготовка к которому, по- видимому, интенсивно велась. Все это, конечно, было на уровне слухов, «солдатского телефона», и никто толком ничего не знал. Но, как показали дальнейшие события, слухи были оправданы.

Внезапно меня отозвали из минометной роты и направили в другую часть. Это было совсем новое формирование, собранное «с бору по сосенке» из солдат разных частей. Офицер, выступивший перед нами, говорил о предстоящем наступлении и о необходимости сформирования на период наступления особых трофейных команд. Эти команды, продвигаясь вслед за наступающими частями, должны собирать, переписывать и складировать трофейное оружие, оставшееся на поле боя. Одной из таких команд нам и предстояло стать.

Прошло несколько дней. Уже никто не сомневался в предстоящем большом наступлении. Вопрос был только в одном: когда? И вот этот день настал. Это было большое и быстрое передвижение и сосредоточение войск недалеко от переднего края, и тут же, рано утром, началась мощная артподготовка.

Мы стояли плотными рядами в сосновом перелеске, поросшем кустарником. Справа и слева от нас, впереди и сзади — всюду находились войска. Тут же располагались артиллерийские и минометные позиции и стоявшие на них орудия, и минометы изрыгали гром и пламя. Весь воздух, казалось, звенел и рычал, и только иногда в этот рвущий уши рев вторгался какой-то иной звук — далекие и близкие взрывы и пронзительное жужжание осколков, резко обрывающееся, когда они врезались в землю или деревья. Это пытались огрызаться немцы, но их попытки вести огонь становились все слабее и слабее.

И стоя так в рядах, приготовившихся к рывку войск, я невольно вспомнил другой обстрел и другое скопление войск. Это было в 41 году, под Вязьмой, в окружении. Тогда стреляли в основном немцы, и снаряды то и дело рвались в сгрудившейся массе наших войск. И дико, пронзительно, на высоких тонах, ржали лошади, словно чувствую беду. И на сердце была тьма. А сейчас, хотя мы были в огне и свистели осколки, сердце было полно света и надежд, и душевный подъем рассеивал всякий страх.

А грохот все продолжался и продолжался. Казалось, он длился уже более часа и нет ему конца. И вдруг что-то начало меняться в его тональности. И как дуновение ветра донеслось далекое: «А-а-а-а!!!». И мы поняли: передовые части пошли в атаку.

И вот мы таскаем немецкие пулеметы, противотанковые ружья, минометы самых различных калибров и другое оружие, складываем его в кучи, составляем список найденного. Невдалеке от нас, на том же поле, работают саперы с миноискателями. Они разминируют минные поля. Иду по бывшим немецким окопам, захожу в полуразрушенные блиндажи. Все изрыто воронками, стены обвалились, но даже в таком состоянии видно, с какой тщательностью и немецкой аккуратностью была построена эта линия обороны. Иду дальше по окопам в сторону грохочущего невдалеке переднего края. Брошенные винтовки, каски, иногда мертвецы. Окопы пусты.

Нас бросали с участка на участок, и всюду мы выполняли эту однообразную работу.

Но фронт был недалеко, и мы неоднократно попадали под обстрелы. Один из них был особенно сильным и запомнился надолго.

Участок, на котором мы работали, пересекала небольшая болотистая речка, с узкой поймой. Через нее была сделана переправа, в виде широких досок и бревен, положенных поперек русла. По переправе непрерывным потоком переходили солдаты и отдельные мелкие подразделения. Посланной с каким-то поручением, я находился как раз на переправе, когда внезапно начался артналет немцев. Приноровившийся слух сразу распознал странный нарастающий вой, вдруг возникший со стороны недалеких передовых окопов. Реакция была мгновенной, и мне повезло: невдалеке я увидел небольшой индивидуальный окопчик. Я свалился туда, и в ту же секунду словно взорвалась вся земля. И в грохоте взрывов были уже слышны завывания других снарядов, обрывающиеся неистовым грохотом разрывов. Сверху на спину сыпались комья земли, какая-то грязь, обломки чего-то, пыль.

Передать ощущения человека, когда он находится в центре артиллерийского налета, я думаю, невозможно. Это максимальное напряжение, это страх, разделенный мгновениями, словно веками, это воплощенный ужас, которому нет имени, особенно оголенный, потому что человек совершенно беспомощен. Еще удар, еще, еще, еще... Пальцы судорожно вцепляются в холодную вздрагивающую землю, а снаряды все летят и летят...

Артналет прекратился так же внезапно, как начался. И в оглушающей тишине послышались первые звуки: шуршание земли, вскрики, стоны. Я вылез из окопа и увидел перепаханную землю. Изуродованные снарядами человеческие тела. Ползущих раненых. Появились санитары и носилки... Переправа была разбита в щепы. Мучила нестерпимая жажда. Не думая ни о чем, напился из ближайшей лужи и пошел разыскивать взводного, к которому меня послали.

Продвижение фронта приостановилось. Бои стали стихать. Меня вызвал лейтенант и будничным тоном сказал:

— Вот распоряжение пришло отправить тебя на медкомиссию по глазам твоим. Поедешь в Москву. Так, что радуйся, — прибавил он уже другим тоном, — родных повидаешь!

Фронтовой грузовичок, на который я погрузился следующим утром, быстро шел по лесной дороге. Выстрелы замирали в дали, так же как солдатская песня, последняя, которую я слышал на фронте:

— Эх, ты, Галя, Галя, моя Галя!..—

И вот поезд. Странный, такой забытый перестук колес. Вокзальная суета, московский трамвай, и вот уже я иду по нашему переулку, озирая каждый дом, каждый камень на мостовой, и мне кажется все это тем сном, который я много раз видел за прошедшее время.

Деревянный дом, скрипучая лестница, короткий звонок. «Мама», — говорю я и прижимаю ее поседевшую голову к себе, утираю ее слезы, и мы молчим, потому что в эту минуту не нужно никаких слов.

Москва 1983-1987

Tags:

Posts from This Journal by “8 ДНО” Tag


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…

  • 1
Интересная публикация!

Я в институте другие его книжки читал...

Все таки у него была очень большая воля к жизни и очень большое везение.

Да.
Я попробую прикинуть о какой деревне может идти речь в 9 части. Все таки это "мой" район.

Получается так, что скорее всего все действие проходило в районе Ермаки-Толпыгино (на р Жижала)
От Темкино (от Вори) до Вязьмы шло два большака. Один практически все это время оставался под контролем 33 армии, второй в Январе, примерно до половины (до Кикино)также был под ней. Район Темкино тоже был захвачен частями 222 и 338 сд и удерживался с 18 по 25 января. Так что остается только этот место. Оттуда и до Вязьмы не так далеко, 33 км и большак есть. От Ермаков немцы проложили зимник до Исаково, а оттуда шла дорога на Вязьму. И в Августе 42 го до Вори не так далеко и партизан там, по моему, особенно не было.

Спасибо большое! Может одним файлом куда-нибудь на флибусту выложить?

Edited at 2018-06-14 04:27 pm (UTC)

Одним текстом появилось на Я помню у Драбкина

а есть ещё подобные произведения о войне, автобиографичные, и легким языком, как у этого автора? реализм истории зашкаливает, крайне сопереживаешь в процессе чтения

Возможно что есть, но я концентрируюсь в очень узком промежутке 1941 года. И главным образом в Вяземском котле
Как вариант воспоминания Яковенко
https://iremember.ru/memoirs/mediki/yakovenko-mstislav-vladimirovich/

Есть и другие (уже с точки зрения Хиви) но я не помню где читал)

Вот с точки зрения Хиви. Можно еще купить всю его трилогию
https://vaga-land.livejournal.com/1064972.html

Edited at 2018-07-15 02:42 pm (UTC)

  • 1
?

Log in

No account? Create an account