gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Next Entry
Первый эшелон. Е. Н. Невесский (часть 8)
gistory, Gistory_ru
gistory
Продолжение. Начало.

Словно дымным маревом курится высокое белесое небо. Заиндевевшие дома. Пустынные улицы. Скрип снега под ногами еле передвигающихся людей. Дальше, дальше. Вот откинутый шлагбаум. Мы проходим железнодорожный путь, круто уходящий куда-то вбок. Разбитые вагоны. Конвойный впереди. Словно вспышка в сознании. Горячая волна решимости вдруг обжигает меня. Хватаю Игоря за руку и шепчу.

— Я ухожу. Идем вместе...

Он вскидывает на меня глаза. Он сразу понял все. В его взгляде отчаяние, радость, ужас, мука, надежда, так люди могут смотреть в самые страшные минуты своей жизни...

— Нет... — говорит он одними губами и отрицательно мотает головой.

Я шагаю в сторону. Второй, третий шаг. Я уже отделился от колонны и шагаю по пути. Не оборачиваюсь. Бессмысленно. И нет сил. Жду удара в спину. Иду. Не оборачиваюсь. Словно секунды гулко отсчитывает судьба. Две. Три. Пять. Десять... Иней клубится от дыхания. За спиной тишина. Теперь бы побежать. Спрятаться за вагоны... Но куда прятаться, если будет погоня?.. Только идти. Только идти... По твердым усыпанным снегом шпалам. Прошли уже минуты. Все тихо. Только скрип снега под ногами.


Я ни о чем не думал. Только смотрел вперед. Безотчетное ликующее чувство поднималось в душе. Словно какой-то неистовый хмель свободы рождал силы. Дальше. Дальше. По переплетениям занесенных снегом путей. В седой морозной мгле курились дымки из труб каких-то домишек. Было пустынно. Жестокий мороз загнал немцев в дома.

Я пересек несколько путей и вышел на занесенную снегом дорогу. Я был уже вне города. Сзади виднелись последние дома. Впереди, куда тянулась дорога, возвышалось небольшое здание, столбики шлагбаума. На горизонте темнела полоска леса. Свернуть было некуда. Глубокие снега, как водой окружали единственную полоску чуть видной дороги, убегающей вдаль. Я шел переставляя ватные, непослушные ноги, неотвратимо приближаясь к небольшому зданию. «Наверное сторожка. Меня увидят. Это место мне не пройти»… — эта мысль словно гвоздила мозг, болью отдавалась в каждом шаге. Все ближе и ближе сторожка. Снег у крыльца утоптан. Но никого не видно. И я иду, иду тихо, на большее нет сил. Вот уже миновал крыльцо, и снова возникло это страшное чувство открытой спины, ожидание выстрела. Начался слабый подъем. А дальше сугробы, как будто поворот... Лишь бы не упасть. Здесь слишком открыто. Ноги как будто не мои. Скрип снега слабый и словно улетающий в белую даль. Шаг... Еще шаг... Нельзя останавливаться. Нельзя ложиться... У меня не было мысли, что это конец. Наверное, эта мысль вообще не свойственна молодости. Я шел в лазурно-белесую мглу, освещенную тусклым солнцем. Осторожно скрипел снег где-то внизу, но у меня уже не было ног, не было рук, казалось только дыхание осталось теплым...

— Бери его... Кажется, живой еще... — это говорит женский голос, совсем без перерыва, я слышу его издалека, словно этот голос прилетел из морозной мглы и мне это снится... Но нет, меня куда-то тянут, и вот уже я лежу на соломе, меня чем-то укрывают, какое-то бормотание, причмокивание, ощущение полета, и я понимаю, что меня везут на санях, и сознание постепенно охватывает реальность...

Мне трудно пошевелиться. Но какое-то новое чувство теплоты возникает в теле. Я понимаю. Меня укрыли тулупом. Это не немцы. Мысль пробуждается все больше. Но тело словно скованно льдом.. Я не в силах пошевелить ни одним членом. Даже шея как будто окаменела. «Меня подобрали...» — мелькает мысль, — «но куда они едут?...»

Мимо мелькают деревья, запорошенные инеем. Полозья в ней тонко скрипят на поворотах. Скосив глаза, вижу, что рядом со мной сидит женщина в полушубке, закутанная платком. Правит. по-видимому, парнишка. Размахивая кнутовищем, он иногда вскрикивает на лошадь. Надо мной склоняется женское лицо. Пар от дыхания мешает разглядеть его. Видны только внимательные глаза.

— Ну как служивый, не помер еще? — спрашивает она и не дожидаясь ответа, добавляет, — ну до чего же ироды довели людей... Ну, скоро приедем. Отогреешься...

Это была маленькая полузанесенная снегом хибара с одной единственной комнатой. Низкий, удивительно низкий потолок побеленные известкой стены, а посреди комнаты круглая приземистая печка, сделанная из железной бочки. От печки тянулась труба, подвешенная к потолку проволокой и выходящая в единственное, подслеповатое окно. Печка жарко топилась. В комнате было тепло. Меня полуввели, полувнесли в комнату и усадили около печки. Я протянул к ней руки. Поверхность была раскалена. И только через некоторое время я почувствовал тепло, исходящее от нее.

Я вижу эту раскаленную плиту и сейчас. Вижу свои руки, сухие, словно обтянутые пергаментом. Шепот, разговоры, мягкие шаги вокруг.

— Не обожгись...

— Нет, не обожгусь, — отвечаю я, глядя на раскаленную поверхность и еще больше приближая к ней руки. Словно завораживает серо-розовый металл со слабо мерцающими на нем Искорками. И забавно приближать к нему руки все ближе и ближе, чувствуя вместо палящего жара лишь приятную теплоту.

— На вот, поешь. Но не много, много нельзя сейчас тебе... Ем белую рассыпчатую картошку, вдыхая теплый пар. И чувствую, как во всем теле словно пробуждается жизнь.

Это была небольшая семья, что меня приютила. Сама хозяйка, сын ее, парнишка лет пятнадцати, и двое меньших. Старший сын и муж были на фронте. До войны они работали на железной дороге. И жила вся семья в этой хибаре бедно и туго.

— Как же ты из Вязьмы-то вышел, — говорила хозяйка нараспев, покачивая головой, — Куда ж ты шел, на смерть ведь вою шел, Господи! И что с людьми творят! И мои вот, может быть также по белу свету мыкаются, горе хлебают...

Почти не помню тех нескольких дней, которые я провел в этой хате. Помню только белые стены и раскаленную железную печку, которую топили мелкой трухой из каменного угля. Труху эту вся семья собирала на недалеких железнодорожных путях. Питались скудно. Картошка, картошка, она составляла основу всех трапез, ее бережно доставали из-под пола, где она хранилась. Иногда картошку, нарезав плоскими ломтями, клали на раскаленную поверхность печки, она шипела, через несколько секунд ее переворачивали на другую сторону и быстро снимали. Зажаренные таким образом полусырые ломтики ребята называли «жаворонки».

Нужно было идти дальше. Куда?

На мои расспросы о партизанах хозяйка недоуменно пожимала плечами.

— Кто ж их знает? Сказывали, что в Рыжкове появились раз, да в Малине их немцы искали, да разве их найдешь? Их днем с огнем не сыщешь, коль они есть, а может быть, и нет их вовсе вблизи, а издалека пришли... Это ты и мысль оставь их так искать, да не сказывай кому ни попадя, а то на полицая нарвешься, да и обратно в лагерь...

Хозяйка взяла мою шинель и выменяла ее где-то у соседей на старый рваный полушубок.

— В шинели-то тебя быстро приметят, —сказала она. Это было верно, и возражать не приходилось. Очень я жалел о своей старой куртке, которая не столь бросалась в глаза и в которой было теплее. Куртку я потерял еще в госпитале, где дезинфицировали верхнюю одежду. После дезинфекции мех свалялся, а кожа сморщилась и сломалась, и куртка пришла в полную негодность. Куртку пришлось бросить, и взамен ее мне выдали обычную шинель от одного из умерших раненых. Полушубок хозяйка зашила в самых вопиющих местах.

— Подпояшешься веревочкой, еще теплейше будет, — сказала она.

Через несколько дней я покинул своих хозяев, напутствуемый добрыми пожеланиями всей семьи.

— Да хранит тебя Господь, — говорила хозяйка. — Дай тебе Бог добраться до наших...

Я вышел морозным утром в полушубке, подпоясанном веревкой, с котомкой за плечами, в которой лежало немного хлеба и картошки. Ноги дрожали, меня шатало, и больше всего* страшился встречи с немцами, которые в лучшем случае должны были потребовать у меня отсутствующие документы, и приготовил объяснения, согласно которым я фельдшер из Вяземской больницы и иду в деревню собирать продовольствие для больных. Все это было, конечно, наивно и смешно, я шел в неизвестность, это было как прыжок в бушующее море, то ли вынесет, то ли нет. Мне рассказали примерно, как пройти в глубину, минуя наезженные немцами дороги, и назвали ряд деревень, из которых помню Рыжково, Бабью гору1 и еще какие-то.

Итак, под ногами снова дорога, ослепительный, наезженный полозьями снег, поскрипывающий при каждом шаге, сумрачное небо, тишина и пустота вокруг. Местность была отрытая. Я шел дальше и дальше и за каждым поворотом, за каждым сугробом мне мерещилась скрытая опасность.

Вязьма была недалеко. Внезапно в стороне от дороги на пригорке возник силуэт зенитного орудия с тонким стволом, устремленным в небо. Около орудия двигались солдаты. И снова это ощущение. Нужно было идти. Свернуть в сторону невозможно из-за снегов. Всякая остановка могла бы вызвать подозрение. Нужно было идти. Как мимо злой собаки, не снижая темпа, не обращая внимания, не оборачиваясь. И я шел, всем телом ощущая эту группу немцев в стороне, зная, что меня рассматривают в бинокль— ожидая каждую минуту карательной акции. Неожиданно ударила серия негромких, приглушенных расстоянием выстрелов. Тонко запели снаряды и начали рваться в вышине беспорядочно, как хлопушки. Снова серия выстрелов. Наверное, это были учебные стрельбы, может быть, из-за этого немцы не обратили на меня должного внимания. Невольно ускоряю шаг. Вот уже орудие отдаляется, вот оно скрылось за пригорком.

Я знал, что останавливаться нельзя. Тем более нельзя призваться, принимать какую-то позу, при которой холод может сковать тебя. Мороз крепчал. За редкими перелесками, в белесой мгле расстилались бесконечные поля. Потом снова перелески между которыми скользит тонкая ленточка дороги.

Но вот вдали показались низкие заснеженные избы. Тонкие дымки курились из труб. Дорога входила в село. Я остановился в нерешительности. Что меня ожидает здесь? Есть ли в поселке немцы? Идти дальше? Но уже была вторая половина дня. Где найти ночлег? Один из домов стоял немного в стороне, старый. покосившийся, барачного типа. Он казался необитаемым, во из одной из труб шел слабый дым. Кругом не было видно людей. Я вошел на крыльцо, прошел грязную прихожую, в глубине которой был навален разный хлам и постучал в дверь, обитую черной клеенкой. Мне ответили не сразу. Но по прошествии некоторого времени женский голос спросил: — Кто там?

— Хозяйка, — произнес я, — пустите переночевать.

Загремел засов, и дверь со скрипом открылась. На меня внимательно смотрела пожилая женщина, сухая и изможденная, повязанная платком, в очках.

— Нельзя ли у вас... — начал я.

— Кто вы такой? — прервала она меня.

— Из Вязьмы я. Продукты меня послали собирать для больных. Санитар я.

— Продуктов у меня нет...

— Да мне только переночевать, я пойду дальше.

— Ну заходите, — медленно сказала она и закрыла за мной дверь.

Я очутился в небольшой, бедно обставленной комнате. Стол, покрытый скатертью, керосиновая лампа, стулья, небольшая этажерка с книгами. Справа русская печь. В глубине помещения полуоткрытая дверь, ведшая, вероятно, в другую комнату. По всему видно, что обитатели комнаты не простые крестьяне.

Садитесь, — сумрачно проговорила хозяйка и скрылась в простенке за печью. Я присел на стул. Она долго гремела какой-то посудой, наконец, вышла и, опершись о притолоку двери, начала молча рассматривать меня. У нее было умное лицо и усталые, удивительно усталые глаза, глубоко запавшие в глазницах. Словно никогда не было улыбки в этих темных глазах. Словно никогда не улыбался плотно сжатый рот с опущенными уголками.

— Давно ли бежал из лагеря? — спросила она ровным голосом, словно сам факт побега не вызывал сомнения, а был важен только срок.

— Меня послали... — начал было я, но она прервала меня.

— Только не надо ничего выдумывать, выдавать тебя я не собираюсь, уж коли пустила, то накормлю и переночевать оставлю, так что говори правду.

Это была учительница местной, закрытой и разграбленной гитлеровцами школы. Я рассказал ей все, пока ел горячую картошку и пил настой из каких-то листьев вместо чая.

— Немцев у нас в деревне сейчас нет, — говорила она, — но староста мерзавец, так что переночуешь и уходи засветло, да иди не через деревню, а стороной, чтобы не нарваться на полицая. Тебе повезло, что зашел ко мне, а не пошел дальше. Деревня ограблена, школа закрыта. А ведь хлебом-солью встречали нашлись у нас такие. Они и показали им и хлеб, и соль. Председателя расстреляли. Скот поотбирали. По домам ходили, хватали, что плохо лежит, от всего освободили, освободители, многие семьи голодают, побираются по дворам...

Она замолкает и смотрит куда-то мимо меня в темный угол все с тем же сумрачным лицом, беспросветным выражением темных глаз на неподвижном худом лице.

Она подняла меня, чуть забрезжил рассвет. Несколько вчерашних картошек, кусок хлеба на дорогу, и вот со скрипом раскрывается дверь, и я выхожу в облаке пара в морозный предрассветный сумрак. Долго иду обратно по дороге, которая привела меня к деревне. Потом сворачиваю на боковую, едва заметную дорогу, о которой мне говорила хозяйка, и иду по ней. И снова тянутся по бокам перелески с заиндевелыми деревьями, тонко скрипит снег под ногами.

Мне уже страшно входить в деревни. Там, оказывается, могут быть свои предатели, от которых нельзя ждать пощады. Но что же делать? Ночевка под открытым небом невозможна. Нужно идти и идти. Нужно как можно дальше уйти от Вязьмы. И я иду и иду, не приходя ни к какому решению, иногда присаживаясь прямо на дорогу для отдыха и с трудом подымаясь снова. А короткий зимний день начинает угасать.

Я шел долго в тот самый день по этой, словно вымершей, едва заметной дороге. Она словно обходила деревни, петляя в негустых лесах и пересекая широкие поля. И только когда замерцали неяркие звезды и тонкий серп месяца повис над горизонтом, вдалеке показались какие-то строения. Судя по грудам полузасыпанного снегом кирпича, обломкам стен и торчащей среди них заводской трубой с обвалившейся верхушкой, это было какое-то разрушенное предприятие. Вокруг не было никого. Но вот показалась узкая тропинка, ведущая к грязному двухэтажному кирпичному дому. Выбора не было. Я пошел по тропинке и подошел к крыльцу. Войдя в дверь, я очутился в полной темноте нащупав узкую лестницу, поднялся по ней. Нащупал руками одну дверь и постучал. И опять молчание, насторожен тревожное, словно никого не было в доме. Но наученный горьким опытом я продолжал стучать... И наконец послышался кой-то звук, словно поскребся кто-то за дверью. И снова все смолкло. Снова стучу безнадежно и настойчиво. И наконец милосердие тех, то стоит за дверью, пробуждается, и я слышу тихий мужской голос:

— Кто там?..

— Пустите переночевать, хозяин, — говорю я, — я фельдшер из Вязьмы...

Послышался какой-то шепот, возня, загремели засовы, я дверь со скрипом приоткрылась. Я шагнул в теплую темноту. Чья-то рука потянула меня в сторону мерцающего огонька керосиновой лампы. Постепенно глаза осваивались с полутьмой. Л находился в большой комнате с голыми стенами, к одной из которых был придвинут низкий стол. Передо мной стоял приземистый мужчина в белой рубахе, с седоватой козлиной бородкой. Отсветы маленького пламени керосиновой лампы играли на его широкой лысине.

— Фельдшер, говоришь? Куда же ты идешь?

Я изложил ему версию своего появления здесь. Он недоверчиво слушал, внимательно поглядывая на меня своими маленькими запавшими глазками.

— Ну ладно, снимай шубейку-то, — внезапно прервал он меня. — Хозяйка, налей-ка супцу, накормить человека надо...

Теперь я заметил женщину, повязанную платком, стоящею в темном углу. Она неслышно двинулась в сторону, загремела засовами печки. Я разделся и присел к столу, чувствуя, как от тепла тело начинает охватывать предательская слабость. Горячий картофельный суп подбодрил меня. Хозяин и хозяйка сидели невдалеке, молча наблюдая за тем, как я ем. Когда я закончил, снова вернулся к теме нашего первоначального разговора.

— Так значит, фельдшером работал, мил-человек... А лекарства у тебя есть?

— Да есть вот марганцовка и немного красного стрептоцида.

Эти лекарства оставила как-то перевязывавшая меня сестра.

— Внучка у нас со старухой есть, головка у нее болит, может посмотришь?

— Ну, конечно, — неуверенно сказал я, чувствуя, что сейчас буду разоблачен и предстану перед этими людьми, приютившими меня, во всем своем невежестве.

Со скрипом приоткрылась дверь в соседнюю комнату, и женщина вывела оттуда маленькую девочку. Хозяйка скинула I покрывавший голову девочки платок, и я увидел гнойную коросту на темени и слипшиеся белокурые, неумело обстриженные волосы.

— Золотуха, говорят, — шептала женщина тихо, вопросительно и с надеждой глядя на меня. — — Я вам оставлю лекарства, — сказал я, — это гнойное заболевание, попробуйте, когда будете снимать корочки, применять не воду, а слабый раствор марганцовки. Я, к сожалению, не могу сказать вам, золотуха это или нет. Это какая-то детская болезнь...

Вряд ли их удовлетворил мой диагноз. Но оставленные лекарства смягчили неудовлетворенность. Хозяйка уложила меня на полу, постелив какое-то тряпье.

Я проснулся от шума растапливаемой печки и стука посуды. Бледный рассвет окрасил заиндевелые стекла окон. Быстро подогрелась немудреная еда. После завтрака, когда я уже оделся и был готов уйти, хозяин сказал мне:

— Трудненько тебе будет, парень, ой трудненько, идешь ты к нашим — это ясно, но дойдешь ли, ой, как неясно, и один хочу дать совет, коль снова попадешь в лагерь, не ешь разной гадости, лучше голодай. Был я в 14-м году в плену у них, у немцев, голодовали мы тоже, кормили нас баландой из брюквы, пухли города, и иные солдаты ели что ни попадя, разную гадость, не смогли сдержать себя, и пухли, и болели, и помирали, а те кто вот сдерживался, они были покрепче и держались дольше. Выйдешь от нас, поворачивай вправо, пройдешь мимо разбитой водонапорной башни, левее держи, дорога пойдет в лес на деревню Хлопушино. Немцев там нынче нет. Оставил бы я тебя да подкормил, да самим есть нечего, остатки доедаем, ничего уж здесь не сделаешь...

Это была необъятная, немыслимая, казалось, задача — дойти до своих, найти своих в этих бесконечных оснеженных просторах, в этом враждебном мире, дойти до своих на этих ватных полуживых ногах, на которых не было мышц. И тем не менее, я шел по скрипучему снегу, ритмично, покачиваясь, неимоверным усилием воли преодолевая шаг за шагом, шел словно по острию ножа, словно по грани, разделяющей жизнь и смерть. Наверное, это было второе дыхание, которое делает для человека в роковые часы невозможное возможным. И сейчас, когда вспоминаю этот день, передо мной белое безмолвие, легкий пар дыхания и монотонное поскрипывание снега. А потом память вырывает серый сумрак, наползший на горизонт...

Я иду уже без дороги, ноги проваливаются в рыхлый снег, и каждый шаг дается с неимоверным трудом. Я не заметил, когда сошел с дороги, и не знаю, где она. Снежное пространство словно охватывает меня со всех сторон, а наползающий вечерний сумрак сужает его все больше и больше. Я знаю, что это конец, и не хочу в это верить, иду вперед, выжимая из себя какой-то остаток сил, и он, этот остаток, становится все меньше и меньше, сжимается как шагреневая кожа, я уже почти ничего не вижу в сгущающемся свинцовом сумраке, мягкий снег превращается в вязкую топь, которая схватывает ноги как клещами, заставляет припадать на колени.

Я не заметил, наверное, раньше эту странную тень, вдруг надвинувшуюся из белесой мглы. Перед глазами у меня странное сооружение из соломы, нечто вроде двух громадных башмаков, аккуратно сплетенных, запорошенных снегом. Подымаю глаза. Это немец. Конечно, это немец, с низко надвинутой пилоткой с винтовкой за плечами. На ногах его эрзац-валенки из соломы. Вся фигура его какая-то понурая, толстая, видимо, много надето дополнительных одежд под тонкой форменной шинелью.

— Русь, русь... — говорит он и легко толкает меня эрзац-валенком.

Я поднимаюсь. Меня удивляет вялость солдата и какое-то длительное спокойствие происходящего.

— Ком, ком... — говорит он все также вяло и подталкивает меня рукой.

Снова двигаюсь вперед, а он идет следом, скоро под ногами чувствую более твердую основу, мы на тропинке или дороге. Впереди мелькает огонек, появляются запорошенные снегом низкие дома. Входим по скрипучим ступеням на крыльцо. Солдат отворяет дверь. Мы оказываемся в довольно большой комнате с обычным крестьянским убранством. На потолке комнаты был натянут немецкий флаг — со свастикой. Комната была пуста. Пройдя в небольшую боковую дверь, мы оказались в другой комнате, половину которой занимала большая русская печь. Здесь стоял стол, за которым сидели два немецких солдата и что-то ели. Сказав им несколько фраз и немного потоптавшись своими эрзац-валенками, часовой вышел из избы. Оба немца продолжали есть. Старший из них, по-видимому, по нашивкам ефрейтор, покосившись на меня, спросил:

— Партизан?

— Нейн, — ответил я, — их бин фельдшер фром Вязьма госпиталь, — при этом показал на повязку с красным крестом, а которая была повязана на рукаве, — русиш кранх нейн брод — продолжал я, подбирая слова, — унд их ком фром брод..

Не знаю, насколько они меня поняли. Солдаты продолжали есть есть. Потом старшин громко позвал:

— Матка, матка!

Я увидел, как сбоку от печи заколебалась занавеска отуда вышла женщина, повязанная платком. Указывая на меня солдат сказал:

— Матка, ессен... Ессен.

— Проходи сюда, — позвала меня женщина.

Занавеска отгораживала угол комнаты, где помещалась семья хозяев дома — пожилой мужчина, сама хозяйка и девочка Я присел на скамейку, и хозяйка поставила передо мной миску с вареной картошкой. Мужчина не обратил на меня, казалось, никакого внимания и продолжал есть. Девочка искоса испуганно поглядывала на меня. Не было произнесено ни одного слова Подслеповатая лампочка подмигивала на углу стола. Когда трапеза была окончена, хозяйка, также молча, убрала посуду и начала ее мыть.

—- Спасибо, — сказал я, вставая из-за стола. Они молчали. Я отодвинул занавеску и вышел в основную часть комнаты.

Немцы окончили есть и, сидя за столом, негромко переговаривались. При моем появлении они умолкли, потом перекинулись еще несколькими фразами. Обращаясь ко мне и указывая I на угол около двери, ефрейтор сказал:

— Шляфен! — и, прижав ладонь к щеке, склонил голову на бок.

Отойдя к указанному месту, я лег на пол у стены, подложив под голову котомку, в которой была консервная банка. И сон мгновенно сломил меня. Он был как провал. Но и сейчас помнится острое наслаждение от тепла. И покоя. Хоть на минуту... I

Не было рассвета. Была тьма и тепло, когда я снова услышал немецкую речь. Постепенно осознал ситуацию, и тоска и тревога охватили сознание. Что делать? Мучительно соображал, лежа неподвижно. Но делать было нечего. Медленно приподнялся и встал. В окне брезжил рассвет.

Я а стоял перед ними и ждал своей участи, а немцы разговаривали- между собой неторопливо, даже лениво и не замечали меня. Потом, словно внезапно увидев меня, старший из немцев указал на занавеску и сказал:

— Ком, ком!

И снова повторилась вчерашняя сцена. Хозяйка, не произнося ни слова, дала мне картошки, я съел и поблагодарил. Снова шевельнулась за моей спиной занавеска, и опять я перед этими странными немцами, поведение которых больше и больше ставит меня в тупик. Это не офицеры. Обычные солдаты. Может быть, денщики? Ведь парадная комната с фашистским флагом пуста? И я решаюсь попытать счастья.

— Данке... — говорю я и добавляю с вопросительной интонацией, — их ком нах Вязьма?..

— Я, я, — говорит старший немец скороговоркой, словно стараясь отделаться от меня, — ком, ком.

И вдруг, подчиняясь внезапному порыву, я задаю главный вопрос, который мучает меня, который непрерывно сидит в сознании, как болезненная заноза.

— Битте, — говорю я, — заген зи мир, Москау капут?.. Они внимательно смотрят на меня.

— Нейн, — говорит ефрейтор медленно и потом добавляет какую-то длинную немецкую фразу. Затем изображает пальцами кольцо и говорит:

— Бум, бум!

— Их ферштее, — говорю я.

Значит не взяли. Бомбят. Окружают. Но не взяли!

— Их ком, — говорю я и выхожу в большую комнату, а оттуда на крыльцо. Мне навстречу попадается хозяйка.

— Иди направо, — быстро шепчет она, — налево шоссе и патрули там ихние...

Медленно иду по тропинке и, выйдя на улицу, поворачиваю направо. Следили ли они за мной из окна — не знаю. Мне казалось, что я ощущаю на спине чей-то пристальный взгляд. Ждал окрика. Но никто не остановил меня.

1 Бабья гора, ныне поселок карьероуправления, находится совсем рядом с Вязьмой. Рыжково примерно в 8 км юго-восточнее от Бабьей Горы.

Продолжение

Tags:

Posts from This Journal by “8 ДНО” Tag


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…

?

Log in

No account? Create an account