?

Log in

No account? Create an account
gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Flag Next Entry
Первый эшелон. Е. Н. Невесский (часть 3)
gistory, Gistory_ru
gistory
Продолжение. Начало.

Мы подходили к лагерю, когда заметили странное суетливое движение около палаток. Сломав строй, мы побежали к палаткам. Была боевая тревога, то, что она была в такое неурочное время, показывало, что нас ждал не обычный переезд на очередной объект работ.

На сердце сразу стало тревожно, но это не была неожиданная тревога, потому что мы все время ждали этой минуты и были готовы к ней. Подбегая к палатке, мы увидели, как большой зеленый шатер начал коробиться и оседать. Уже развязывались узлы веревок, солдаты быстро разбирали свои вещмешки и включались в общие хлопоты. Вечерело. Холодный воздух и быстро сгущающаяся тьма наводили тоску. Впереди предстояла бессонная ночь. По-видимому, придется здорово промерзнуть, потому что ни зимней формы, ни шинелей нам еще не выдали, а тонкие брюки, обмотки, летняя пилотка — вся эта летняя серого цвета форма, в которую одели московское ополчение, совсем уже не соответствовала холодным осенним дням. Сборы по тревоге продолжались. Звучали громкие слова команды. Мы быстро свертывали палатку, собирали все ротное имущество. Невдалеке ржали лошади, стучали повозки.

Весь лес шумел. Шумел странным потревоженным шумом, как гигантский улей, темный, сумрачный и холодеющий. Темнота и тревога. Начал накрапывать мелкий дождь, и от этого гнетущее чувство усилилось. Подготовившись, мы присели под деревьями и начали ждать приказа грузиться. Потянулись минуты, потом часы. О нас словно забыли. Солдаты прикорнули, кто как мог, и задремали. С холодным шорохом падали сверху капли. Пахло сыростью, хвоей, брезентом, кожей. А потом мягкий стук лошадиных копыт и громкий голос: Подымайтесь! Подошли военные повозки, мы быстро погрузили в них все барахло, сами сели, и вот уже повозка мягко катится по лесной дороге, а впереди и сзади нее бесконечный ряд таких же повозок, в которых сидят солдаты. Фыркают лошади. А сверху надоедливо падает мелкий холодный дождь.

Это было примерно в первых числах октября месяца 1941 года1, когда немцы прорвали Западный фронт под Вязьмой. Так начался наш поход в неизвестное. Начался он так же, как будто, как десятки переходов, имевших место до этого, но конец его был трагичен и жесток.


Бесконечно тянулась эта ночь, пронизывающе холодная и сырая, наполненная стуком колес, окриками возничих, шумом леса. Повозки останавливались, потом медленно катились дальше, потом снова останавливались, увязая в грязи. А сверху из кромешной тьмы моросил и моросил холодный октябрьский дождь. Мы все время передвигались по лесу, это была какая-то бесконечная лесная дорога в кромешной тьме.

Потом начало медленно сереть, и наступило хмурое утро. Был объявлен короткий отдых, лошади были распряжены и, пожевав сухие продукты, мы немного отдохнули под деревьями. А потом снова бесконечный марш, сначала на повозках, а потом пешком, чтобы сберечь силы лошадям. Лошади худели на глазах. Это удивительно, как может худеть лошадь, которую непрерывно погоняют.

Эго, наверное, продолжалось дня два или три, но за этот срок характер нашего похода постепенно и неумолимо изменился.

Сначала была тишина и тьма леса, дождь и сумрачные дни. Был глухой стук колес о корни и чавканье их в лужах, приглушенный топот копыт и лошадиное ржание. А потом возник глухой гул, очень далекий, тревожный и прерывистый. И вместе с ним пошли разговоры, неясные, полунамеками «Немцы прорвались на Москву...» И мы все ехали, ехали, лес стал реже, начались перелески, и открылись далекие туманные, все в пелене холодного дождя поля. И в сгущающихся сумерках короткого дня мы увидели: весь горизонт горит.

Далекие дымные факелы, тяжелые багровые зарева образовывали зловещую кайму по горизонту, окружали почти все видимое пространство, и только в одном месте имелся темный разрыв, и именно туда катился бесконечный поток повозок, шли солдаты, тянулись орудия. Вся эта масса войск появилась, по- видимому, из леса и слилась теперь в единый мощный поток, медленно и тяжело катящийся по разъезженной в жидкую грязь земле. Далекий гул. То разгорающиеся, то гаснущие зарева, раскинутые цепочкой по горизонту. И движение вперед, медленное, словно роковое, через грязь под моросящим дождем. И здесь пришло новое слово «окружение», которое произносилось тревожно, но еще без отчаянья, как позже, потому что окружения еще не было, а была только угроза окружения, был «мешок», как его назвали впоследствии, и была еще надежда выйти к своим.

Я не знаю, как развивались события, и не могу, пожалуй, сейчас рассказать о них в деталях, да это, в сущности, и неважно, детали — дело военных историков. По-видимому, немцы осуществили прорывы многими клиньями, и образовалось несколько мешков, потому что, вырвавшись из одного, мы попали в другой.

Трудно теперь передать настроение, которое владело нами тогда. Это страшное настроение, о котором много писали, но которое, наверное, никто так и не описал до конца, потому что нет слов, чтобы описать его. Я знаю только, что это настроение было всеобщим, оно давило, как ядовитый туман, и мы задыхались в нем: настроение солдат отступающей армии. Мы не думали о победе в те страшные дни, но мы не могли верить и в поражение, как живые не могут верить в собственную смерть. Это было страшно, это медленное движение в черный проем горизонта, в окружении багровых факелов горящих деревень.

Мы забыли о сне. Это была бесконечная ночь, когда мы шли, придерживаясь своей повозки, иногда по колено в грязи, слушая отчаянную брань, крики и злобное ржание лошадей. А багровые отсветы не гасли. И в серых сумерках рассвета мы увидели первых беженцев.

Наверное, это был третий или четвертый день нашего марша. Все то же серое низкое небо. Стало суше, потому что ночью чуть подморозило. Наш обоз тянулся по разъезженной дороге, выезжая из перелеска. Впереди что-то дымило. И вдруг внезапно открылась излучина небольшой речки и несколько изб, стоящих на берегу. Одна из них горела жарким и каким-то бесшумным пламенем. И эти бледные в рассвете языки пламени, вырывавшиеся из окон, и полное отсутствие людей вокруг пожара делали это зрелище особенно тревожным и жутким. И тут же появились беженцы. Это были две женщины и девочка. Почему-то обе женщины были одеты в домотканые платья, что-то вроде сарафанов с широкими юбками, отороченными каймой. Пожар и эти две фигуры в национальных костюмах — все это производило бы впечатление какой-то декорации, если бы не утомленные, красные, полные какой-то дикой тревоги лица обеих женщин. Задыхаясь и причитая, они указывали руками куда- то назад и кричали — «Немцы! Немцы! В соседней деревне уже!». Мы смотрели на них, верили и не верили. И в эту минуту начался обстрел. Откуда-то возник странный шорох, шелест, вдруг переросший в пронзительный нарастающий вой, и все завершилось звонким и резким ударом. Я увидел, как на берегу реки блеснуло неяркое пламя взрыва. И тут же снова шелестящий звук, и удар. И снова, и снова. Все взбудоражилось, с подв0 посыпались люди, лошади рванулись вперед. Мы выехали на мост и, быстро миновав его, помчались к небольшому леску Обстрел внезапно прекратился. Вскоре появился мой товарищ, соскочивший во время обстрела с подводы. Он зажимал щеку рукой, и из-под пальцев сочилась кровь.

— Ты знаешь, я ранен, — с каким-то удивлением сказал он. Дай-ка вещмешок, раненых собирают в санчасть. — Держи Леша, — сказал я. — До свидания.

Мы увиделись с ним только через четыре года.

Прошло много лет, последовательность событий, следовавших одно за другим в течение этих страшных дней, уже стерлась у меня в памяти. Всплывает ряд картин, странной чередой идут дни и ночи, слившиеся воедино.

Снова лес. Высокие сосны и ели. Мокро и холодно. У нас короткая остановка, но движение в лесу не прекращается. Слышны крики, лошадиное ржание, и все покрывает далекий артиллерийский гул. Невдалеке вижу нашего политрука. Подхожу к нему, спрашиваю прямо: «Товарищ политрук, мы в окружении?». Он смотрит на меня молча, на небритом лице выражение безнадежности. Потом машет рукой, молча отворачивается и отходит. И это молчание потрясает меня больше всего. Этот человек был всегда подтянут и по-военному четок. Он был интеллигентом, по-видимому, преподавателем какого-то института. Он всегда говорил много, красиво и убедительно, и всегда то, что надо — ни слова больше. В общем, он пользовался авторитетом, как частица какой-то жесткой и непререкаемой системы. Нормы этой системы запрещали задавать вопрос, который я задал ему. И тем более странной и тревожной казалась его реакция.

По-видимому, дело было плохо, но не было времени обдумать это, так как вдруг все снова пришло в движение, и, вскочив на подводы, мы устремились вслед за другими, влившись в общий поток.

Несколько раз мы выезжали из леса и видели зловещий горизонт, охваченный пламенем. В некоторых местах, по- видимому, немцы были совсем близко. Невдалеке били пушки и доносились пулеметные очереди.

Потом мы снова в лесу. Долго едем, под вечер сворачиваем по лесной дороге и неожиданно оказываемся в совершенно целой спокойной деревне, где поют петухи, вьется дым из труб и пахнет коровами, хлебом. Как будто не было войны, и никто здесь не знает о ней. Мы располагаемся спать в пустой и чистой школе на сене и спим как убитые несколько часов. А потом снова уезжаем, и снова лес и глухие раскаты и зловещее зарево на горизонте.

Таких картин много, они сейчас всплывают одна за другой, но в общем все это было преддверие, нас словно втягивала гигантская воронка, где бушевал огонь и царила смерть.

Не берусь сказать, насколько все это движение огромной массы войск было упорядоченным и организованным. По- видимому, в начальные этапы немецкого прорыва и нашего отхода организация сохранялась в большей части окруженных войск. Но по мере сжатия кольца окружения организационная структура терялась все в большей степени. Пространство, в котором происходило движение войск, неумолимо сокращалось. В общем потоке шли и солдаты совершенно разбитых частей и сохранившие организацию подразделения. Частые обстрелы, бомбежки, непрерывность движения при почти полном отсутствии питания и отдыха под дождем и мокрым снегом делали обстановку очень тяжелой. Но тем не менее масса вооруженных людей тяжело и неизменно шла на восток. Там, где этот «железный поток» соприкасался с немцами, вспыхивали ожесточенные бои.

«Железный поток» не хотел ни умирать, ни сдаваться. Отдельные артиллерийские и минометные батареи, вкрапленные в массу войск, вели навесной огонь по противнику. 29

Повозки нашего взвода старались не терять друг друга из вида, хотя это было нелегко из-за увеличивающейся тесноты и частых обстрелов, во время которых ряды смешивались.

Движение становилось все более хаотичным. Возница медленно двигался вслед за другими, то вдруг сворачивал в боковые проезды.

Снова настала ночь, а мы все шли и шли вперед. Повозки, отдельные орудия, тягачи и бесконечные вереницы солдат, идущих вдаль. И на этом драматическом фоне отрадно было наблюдать отдельных командиров, которые наперекор всему старались поддерживать боевой дух в массе солдат.

Запомнился высокий немолодой уже офицер. Он вылез из проходившей по обочине танкетки, увидев завязший в грязи грузовик, который задерживал все движение. Он был энергичен и даже, как это не казалось странным, весел. Он мигом собрал и организовал группу солдат, которые взялись вытаскивать грузовик. «Живей! Веселей!» — кричал он, — «не будем друг другу помогать, вовек немца не победим!» И все мы пошли и тянули этот треклятый грузовик и вытянули его наконец, а он все командовал весело и яростно, как будто и не было вокруг ничего особенного. Это будни войны, как будто говорил нам его голос, это не поражение, война только началась. И это было, словно рассвет.

Гул орудий все ближе. Снова въезжаем в деревню. Она горит. На обочине дороги лежит убитый. Он лежит лицом верху. Стеклянные глаза на опухшем лице смотрят в небо. Наверное, дальше не было проезда. Вся масса войск заворачивает и устремляется в поле. Быстрой рысью бежит лошадь по целине, по лицу хлещут желтые листья кустов. Вижу орудийный расчет, который разворачивается за пригорком. В воздухе возникает странный звонкий свист, и этот звук вдруг подавляет все остальные. Это пули, они сшибают ветки и листья вокруг нас. Масса войск уплотняется, движется вперед, невозможно свернуть в сторону, мы, выехав из леса, медленно приближаемся к реке. Впереди небольшой мост. Все запружено до предела и на этой стороне и не той — люди, повозки, орудия — часть переходит вброд. И вот за леском, что подступает к реке с той стороны, вдруг поднимаются три красные ракеты.

И тут же ударили недалекие орудия. В массе людей на той стороне встали черные столбы взрывов. Они появились и около моста и, наверное, и на нашей стороне, но я не видел этого. Дико заржали лошади и закричали люди. Все рванулось куда-то от этого побоища. Возница дико хлестал лошадей. Я инстинктивно схватился за борт повозки. Мы врезались в реку, и обезумевшие лошади быстро вынесли нас на противоположный берег. Были ли это секунды или минуты? Это был хаос, где жизнь и смерть пересекаются. Не знаю, каким чудом наша повозка вырвалась оттуда, но она оказалась среди уцелевших, и мы снова очутились в лесу. Дальше, дальше. Ветви хлещут сбоку. Снова выскакиваем из леса и попадаем в мелколесье. Воздух вдруг начинает петь. Странный нарастающий звук. Вот он перерастает в стон, вой и визг. Словно все пронизано этим пронзительным визгом летящих пуль. Ложиться? Укрываться? Еще не был выработан рефлекс самосохранения. Мы ехали — возница, я и еще один солдат в зеленой пограничной фуражке, влезший в нашу повозку неизвестно где.

... Свист пуль стих. Вырываемся на поляну. Проезжаем мимо небольшой новой пушки, которую сопровождают солдаты в касках. Повинуясь команде, солдаты быстро разворачивают орудие, готовя его к стрельбе.

... Снова лес смыкается над нами, и мы едем по лесной дороге в плотной массе других повозок и пеших солдат. Опять опушка. Поля. Впереди на горизонте — дым. Глухой далекий грохот. Людская река огибает опушку. Она невероятно быстрая, стремительная, неровная. Иногда поток редеет, иногда сгущается. Временами появляются тракторы, неуклюжие тягачи, которые тянут тяжелые пушки. Потом все куда-то исчезает. Вдруг сбоку из леса, из придорожных кустов выскакивает несколько грузовых машин. Они пересекают дорогу и с дикой скоростью несутся прямо по вспаханному полю, судорожно подпрыгивая на неровностях почвы. Такое впечатление, что их водители только что видели что-то, чего не видели мы и что внушило им ужас.

Вечереет. Небо немного прояснилось, появились голубые просветы и алые отблески вечерней зари. Мы слезаем с повозки, чтобы размять ноги. Вдруг в небе появляется странный явно не наш самолет с двумя фюзеляжами. «Рама - говорят кругом солдаты — немецкий корректировщик». И тут же начинается стрельба по чужому самолету, слитный треск выстрелов эхом перекатывается по лесу. Самолет медленно, словно нехотя, делает вираж и скрывается, за горизонтом.

... Снова заворачиваем в лес в каком-то очередном потоке повозок. Откуда-то возникает шуршащий звук, и тут же грохочет недалекий разрыв. Красная вспышка сквозь ветви и серый дым, относимый ветром. И снова шуршащий звук.

... Вечер. Мы на лесной поляне. Холодный морозный туман висит в воздухе. Холод пробирает до самых костей. Есть нечего. Разносится слух, что походная кухня дает маргарин. Иду вслед за другими. Действительно у походной кухни повар раздает куски белого жира. Получаю такой кусок. Все-таки еда.

... И опять дальше. И опять полон повозок и солдат лес. Эта масса движется, движется упорно и жестко. Но под командой кого? Где тот рубеж, перевалив который, мы снова окажемся в твердой структуре армейского командования?

... Вдруг возникает суета и крики. Бегут солдаты с искаженными лицами. Невдалеке короткие автоматные очереди. Гнев бегущих заражает всех. Люди продираются сквозь кусты. «Вот он! — кричит кто-то, на этой ели!». Хлопают выстрелы. Падают сбитые ветки. Но никого нет. И солдаты с недоумением вглядываются в густые ветки высоких елей. Откуда же донеслась очередь из немецкого автомата, где эта ненавистная немецкая «кукушка» — смертник, сидящий высоко в ветвях?

... На дороге вереница повозок снова пришла в движение. И снова начался обстрел, словно нехотя шуршат мины, гулкие взрывы то там, то здесь потрясают лес.

... Повозки медленно едут мимо миномета. Им яростно командует лейтенант, и из короткого ствола с лающим звуком вылетают мины. И проходящие, огибая минометный расчет, молча смотрят на исступленно командующего офицера. Куда они стреляют из этой гущи отступающих войск? Уверен ли он, что стреляет по немцам или просто стреляет ослепленный яростью и отчаянием, неведомо куда в сторону от колонны, только чтобы не идти вот так, сжав зубы?

... Ночь. Бледно, сквозь туман светит ущербная луна. Мороз леденит кровь. Стоим уже несколько часов. «Говорят, пойдем на прорыв», — говорит возница2. Ждем. Люди молчат. Клубится дыхание. Идти некуда — настолько плотна масса людей, лошадей, повозок.

Ждем. Время от времени шелест мин и взрывы в этой живой массе. Страшно и пронзительно кричат лошади. Это не ржание, а какие-то высокие скорбные вопли... Но вот все приходит в движение. Медленно вслед за другими едем вперед. Все быстрей навстречу серой заре. Сколько времени прошло — полчаса, час?

Поток сужался, и движение его убыстрилось. Впереди частая дробь выстрелов. По сторонам мелколесье. Небольшая поляна. Лошади идут рысью. В воздухе запели пули. Мимо бегут солдаты. Не сговариваясь, мы с возницей соскакиваем с повозки и, сжимая винтовки, бежим вперед. Вижу темную громаду подбитого танка на развилке дорог. Огонь усиливается. Бросаюсь на землю, стреляю вперед, как другие. Короткая перебежка и снова стреляем. Впереди уже никого нет, небольшая поляна, часть дороги, серое небо, пронзительный визг пуль. И вдруг нарастающий вой, и словно небо обрушивается на нас. Круг рвутся снаряды. Сверху падают комья земли. Последнее что вижу, — вздыбленная кверху пушка подбитого танка. Потом мне кажется, что кто-то ударяет меня в бок и спину сверху тяжелой палкой. Хочу пошевелиться, но голова начинает кружиться тяжело и тошнотворно. Пытаюсь приподняться, но падаю навзничь, подтягиваю колени от тяжелой боли, мелькает мысль — «прострелят колени»... и все словно растворяется.

... И в то же мгновение настала тишина. Полная тишина. И в этой полной тишине издалека долетели каркающие странные голоса. Это был чужой язык. Пытаюсь приподняться. Не знаю, сколько времени я лежал без сознания. Острая боль в правом плече заставляет упасть на бок. Голоса становятся отчетливее. Это резкая немецкая речь. Пытаюсь подняться на ноги. Проходящий солдат поддерживает меня. «Вставай, браток, — шепчет он, — пристрелят, коль не встанешь». Появляется серо-голубая фигура в каске. Немец целится в нас и что-то кричит, указывая в сторону. Товарищ, поддерживавший меня, отходит. Я стою один под дулом винтовки, стараясь преодолеть слабость и головокружение. Особого страха нет. Как-то не приходит в голову, что в следующий момент может прозвучать выстрел. Откуда-то сбоку появляется другой немец. Он срывает каску, вещмешок. Шарит по карманам. Нож, футляр с очками, кошелек — все исчезает в карманах его короткой шинели. Резко бьет в спину — «Ап!». Иду вперед под дулом автомата третьего немца к группе наших обезоруженных солдат. Группа эта все растет. «Раненые сюда!» — слышу крик и иду в сторону.

«Цурюк!» — бросается мне навстречу серо-голубая фигура. «Ты нет ранен!» «Я ранен», — говорю я и, указывая на бок, добавляю — «Аллее рот». Он смотрит на меня внимательно и пропускает.

... Девушка-санитарка, попавшая в плен вместе с нами, после безуспешной попытки снять с меня гимнастерку, разрезает ее вдоль спины и, разорвав рубаху на полосы, перевязывает рану. Это была совсем юная девушка среди толпы окровавленных и измученных людей. И она работала. Никогда не забуду ее юного, серого лица, словно застывшего в трагической маске. Она работала. Рукава гимнастерки были закатаны, и обнаженные нежные, полудетские руки были по локоть в крови. Она исполняла свой долг — эта юная женщина России.

... Мне помогают натянуть на онемевшую руку гимнастерку и таким же манером разрезанный свитер. Потом надеть ватник. Мне помогают другие раненые, кто-то надевает упавшую пилотку, и я отхожу в сторону, преодолевая вновь нарастающую слабость.

Смотрю на серое небо, и вдруг какое-то странное чувство покоя овладевает мною. «Благодарю Тебя...» — шепчут мои губы. Этих мгновений я не забывал никогда.

1 Приказ о передислокации дивизии от Дорогобужа в направлении Ельни поступил днем 2 октября.

2 Вероятно одна из попыток прорыва южнее Вязьмы 7-11 октября

Продолжение

Tags:

Posts from This Journal by “8 ДНО” Tag


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…