?

Log in

No account? Create an account
gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Next Entry
Воспоминания бойца 17 сд об октябрьских боях
gistory, Gistory_ru
gistory

Автор воспоминаний Павел Григорьевич Васильев вступил в 13 дивизию народного ополчения, где несмотря на очень плохое зрение, сначала был направлен в артиллеристы, но в итоге все же стал связистом. Перед началом «Тайфуна» он был откомандирован во фронтовой 553-й Особый учебный батальон связи для переподготовки. Это позволило ему избежать окружения. После этого он был направлен в 17 сд.

Данная часть воспоминаний касается боев между Нарой и Протвой. Точную дату и последовательность событий восстановить пока сложно, в рассказе возможны ошибки, ведь воспоминания написаны в 1994 году, когда автору было уже 80 лет.

Возможные даты привязки — 19-20 октября, бои правого фланга 17 сд у Варшавского шоссе (Белоусово), отход к Угодскому Заводу и далее к Тарутино. Эпизод с атакой деревни Грачевка мог быть, как в момент нахождения дивизии на Протве и рейдом за Протву, так и попыткой восстановить положение на Протве после отхода к Тарутино, за Нару 21 октября. Возможны и более поздние привязки.


Часть, в которую входил и я, была направлена в 17-ю стрелковую дивизию Народного ополчения. Крайне усталые, грязные, мокрые, морально подавленные, мы остановились дождливым осенним днем на привал в Тарутине у памятника павшим в Отечественной войне 1812 года. На вершине памятника тускло поблескивал позолоченный орел. В то время и до рядовых солдат фронта доходили смутные, неясные сведения о талантливом генерале армии Г.К. Жукове, которому сопутствовал успех. Позднее стало ясно, что это искуснейший, выдающийся полководец.


И в студенческие годы, и в аспирантуре по временам у меня отрывочно иногда складывались стихи. Многие из них были порождены тяжелыми, даже трагическими событиями моей жизни, проникнуты тоской. Критичны. При прочтении недоброжелательными людьми они могли принести мне много вреда. Поэтому я их почти никогда не записывал, даже абсолютно безвредные с официальной точки зрения. Удачные же старался запомнить.

Вот что сложилось в моей голове в октябре 1941 года у памятника в Тарутине.

Шинели намокли. О, как далека

Дорога разбитых остатков полка.

Я голову поднял. Смотрю, предо мной

На шпиле сияет орел золотой.

Могучий, спокойный, он смотрит вперед:

Когда-то свершался далекий поход.

И будто он шепчет: «В пучине веков

Я видел немало, как ваши, полков.

Как вы, отступали они. Но потом,

Оправившись, в битву вступали с врагом

За землю родную, за славу и честь.

И воля, и смелость у честного есть».

И будто я вижу, что есть, но другой,

Могучий, как этот, орел, но — живой.

Он мыслит глубоко и смотрит вперед.

Я знаю, задуман великий поход.

Да! Трудностей много. Не счесть и потерь.

Но, друг мой, в победу ты искренне верь!

Немного из нас к той победе придет,

Но подвиг бессмертный

Народ воспоет.

Сочиненное стихотворение я читал своим однополчанам. Они его внимательно слушали. Некоторым, видимо, содержание стихотворения, его пафос были по душе. Никто из слушавших — усталых, намокших, подавленных — мне ничего не сказал.

На следующий день меня направили в роту связи сильно поредевшего полка 17-й стрелковой дивизии, расположенной на территории Угодскозаводского района Калужской области. Вечером следующего дня стали поговаривать, что поставлена задача ночью отбить Белоусово, захваченное немцами. Это было мое дежурство на телефонной станции. Долгое время от Белоусова, куда вышла штурмовая группа, не долетало ни звука. Проволочная (телефонная) связь с атакующими была постоянной. Наконец, в телефонной трубке послышалось: «Примите рапорт. К Белоусову подошел. Белоусово окружил. Белоусово взял. Немцев в Белоусове не оказалось. Обнаружен поваленный забор. Остались следы гусениц немецких танков».

Немецкое наступление продолжалось, но замедленными темпами. Обе стороны несли большие потери. Отступая, 17-я дивизия многократно наносила встречные удары. Ее части просачивались в порядки наступающих немецких частей, наносили фланговые удары, иногда заходили в тыл небольших наступающих немецких частей.

На четвертый день боев после нашего прибытия поредевший полк был соединен с другими подразделениями дивизии и получил название «сводного полка». Из разросшейся роты связи несколько человек, в том числе и я, были направлены в ослабленную стрелковую роту. Мы получили металлические каски, теплые шапки, рукавицы с отдельно сделанными указательными пальцами, удобные для стрельбы в морозное время. Польские карабины были заменены отечественным оружием.

Командиром отделения стрелковой роты, в которое меня направили, был Прошкин — очень меткий стрелок, но туповатый, туго соображающий и плохо понимающий команды человек. Большинство солдат взвода состояло из молоденьких пареньков-ополченцев, еще не прошедших первоначальную службу по призыву. Они тяжело переносили тяготы службы в Действующей армии. Отделение было размещено у подножия возвышенности, на которой расположилась маленькая деревушка, в окопах полного профиля. Отдельные ячейки, где солдат помещался стоя и виднелась только его голова, не были связаны между собой ходами сообщения, что было очень неудобно, когда надо было передать горячую пищу, ежедневные «сто грамм», приказы командира. Боец чувствовал себя одиноким и беззащитным. На дне окопа скапливалась вода, ее приходилось вычерпывать котелками для пищи и выплескивать наружу. Солдаты оставались в окопах и ночью, спали полусидя.

Ни днем, ни ночью я не снимал ни очков, ни каски. Проснувшись в первую же ночь, я почувствовал, что ступни ног потеряли чувствительность. Вода в окопе поднялась выше щиколоток. Ботинки и низ обмоток были в воде. Стал черпать и выплескивать воду наружу, зная, что она скоро вернется в окоп. Полы длинной кавалерийской шинели были мокры и желты от налипшей глины.

Командиром сводного полка был весьма пожилой, полный, медлительный военный, редко покидавший командный пункт. Мы его почти не знали. Фактически полком командовал начальник штаба — сухопарый, подтянутый, быстрый в движениях. Казалось, он не спал: то на лошадке, то пешком появляясь в низовых подразделениях полка на самой передовой линии, отдавал четкие приказания. Полк был мобилен.

В середине третьего хмурого осеннего дня моего пребывания в полку связной потребовал командира отделения к ротному.

— Пойдем со мной. Хорошенько слушай и запоминай приказания, — кивнул взводный в мою сторону.

Часовой не пустил меня в землянку ротного.

— Только командиров взводов. Кому сказано?

Из землянки ротного командир отделения выскочил обозленным:

— Ни черта не понял, что надо делать!

Переспросить у ротного, чтобы растолковал?

— Иди ты к... За мной!

Взвод был поднят.

— По одному за мной!

Шли цепочкой, молча, скорым шагом меж редких кустов, без дороги.

Вдруг последний в цепочке закричал:

— Прошкин, стой!

— Что там?

— Бежит ротный. Стреляет из автомата. Прошкин, а за ним и весь взвод цепочкой пошли навстречу ротному, который, запыхавшись, подбегая, кричал:

— Куда ты, сукин сын, ведешь отделение? Ты к немцам ведешь! Вот там за поворотом их передовая. Прямо под их огонь ведешь! Тебе что было приказано? Идти в боевом охранении в прямой видимости слева от роты! А ты куда свернул? Застрелю! — и тыкал автоматом в грудь Прошкину.

— Не понял!

— Приказ я отдал ясно. Надо было спросить разъяснения, если не понял! Быстро нагоняйте роту и идите слева от нее на расстоянии прямой видимости как боевое охранение!

Вскоре показались строения окраины Угодского Завода. Когда мы подошли к его центру, то увидели, что двери магазинов и складов были открыты. Мы стали заходить и набирать продукты. Я набрал в котелок хрустких, душистых соленых огурцов. Вошли в отведенное нам на ночлег здание школы. В одном из классов в углу почти до самого потолка валялись в беспорядке книги из школьной библиотеки. На полу в разных местах были разбросаны удостоверения об окончании школы — заполненные, подписанные, с приложенными печатями. Ученики и их родители были так подавлены быстрым наступлением немцев, что не получили эти важные документы.

В ворохе книг верхней была «Война и мир» Л.Н. Толстого, первый том. Я поднял и наугад раскрыл его: «Пройдя с голодными, разутыми солдатами, без дороги, по горам, в бурную ночь сорок пять верст, растеряв третью часть отсталыми, Багратион вышел в Голлабрун на венско-цнаймскую дорогу несколькими часами прежде французов, подходивших к Голлабруну из Вены. Кутузову надо было идти еще целые сутки с своими обозами, чтобы достигнуть Цнайма, и потому, чтобы спасти армию, Багратион должен был с четырьмя тысячами голодных, измученных солдат удерживать в продолжение суток всю неприятельскую армию, встретившуюся с ним в Голлабруне, что было, очевидно, невозможно. Но странная судьба сделала невозможное возможным»1.

Я вспомнил недалекое прошлое: как мы прошли к Ярцеву за пять суток около трехсот километров, потеряв отсталыми каждого третьего, и еще позже за сутки прошли около семидесяти километров с полной боевой выкладкой. Читая гениальные строки Толстого, я не мог и приблизительно представить меру усталости солдат Багратиона, их выносливости и мужества. Для того чтобы ощутить степень страданий и мужество солдата, надо побывать в его шкуре, самому пережить то, что пережил он. Томик «Войны и мира» я положил в заплечный мешок и долго носил с собой.

Ранним утром следующего дня мы были опять в походе. Шли лесной дорогой, заросшей местами пожелтевшей некошеной травой и мелким кустарником. Низкое осеннее солнышко ласково пригревало нас. Пожелтевшие осенние листья начинали опадать и что-то неразборчиво шептали, покачиваясь под слабенькими порывами ленивого осеннего ветерка. Иноходью по обочине дороги проехал неутомимый начальник штаба полка. Из коротких солдатских реплик, пробегавших по рядам, стало известно, что идем мы в тыл к немцам освобождать занятую ими деревушку Грачевку [еще одна Грачевка западнее Угодского Завода]. На одном из коротких привалов, сидя под кленом с ярко-желтыми осенними листьями, наблюдая их редкое медленное падение, думал, что многие из нас скоро уйдут в небытие, как эти красивые листья.

К вечеру дорога привела нас к узкой речушке, на берегу которой притулилась Грачевка. Неслышно мы стали накапливаться между частыми кустами лесной опушки, совсем близко от крайних домиков. Даже мне, близорукому, были ясно видны минометы разместившейся батареи и ничего не подозревавшие немногочисленные немецкие солдаты. Казалось, один-два неожиданных броска — и минометы и деревушка будут наши. Это понимал каждый и с нетерпением ожидал команды.

Вдруг позади нас в лесу раздались пулеметные очереди. Немцы прытко выскакивали из крестьянских избушек, бросались к минометам, нацеливая их на лес и опушку, на которой залегли мы. Они вскидывали автоматы на изготовку, плюхались на землю, образуя реденькую цепочку для обороны. В наших рядах стали раздаваться выкрики: «Измена. Бежим».

Ни командира отделения, ни взводного, ни ротного поблизости не оказалось. Напрасно мы звали командира отделения Прошкина. Никто не отзывался. Когда близко от меня кто-либо вскакивал, бежал, я кричал: «Стой! Ложись! Держись вместе, кучнее!»

Позади нас по окраине деревушки начали стрелять длинными очередями два-три пулемета. Мои призывы к отдельно бегущим не остались тщетными, особенно для молоденьких солдатиков. Они стремительно падали. Медленно, с остановками ползли в мою сторону. У каждого в руках было личное оружие. Из деревни прозвучало несколько минометных выстрелов. Осколками разорвавшихся мин срезались сучья и стволы сосен. Я понял, что надо отходить организованно, хотя бы небольшой группкой. Моя команда: «Отходить! Короткими перебежками! Группой! К дороге, по которой пришли!» — выполнялась.

Близко справа очередями бил пулемет. Приказав продолжать движение к дороге, я побежал к пулемету. Один пожилой пулеметчик упорно бил по верхушкам сосен. Упав рядом с ним, я закричал:

— Куда бьешь? Зачем?

— Кукушка!

— Сам ты кукушка! Какие кукушки? Где они? Отходи вместе с нами к дороге, по которой пришли. Ведь ты один. Тащи свой пулемет и патроны.

Впереди завиднелась небольшая полянка. На ней полусидело-полулежало около десятка солдат, которые поджидали нас. Валялось несколько пулеметов Дегтярева, несколько дисков патронов и металлических коробок с патронами.

— Товарищ командир! — обратился ко мне солдатик. — Видите, побросали пулеметы и патроны к ним. Надо бы все это взять, но мы не сможем унести.

— Каждому, кроме личного оружия, взять по пулемету Дегтярева. Остальным взять патроны, кто сколько может унести. Медленно пойдем к дороге, по которой пришли сюда, и далее по ней. Ведь нас никто не преследует. Там наверняка найдем своих.

Потные, крайне усталые, мы медленно брели, пока не натолкнулись на группу солдат во главе с командиром с двумя кубарями. Решили остановиться на ночлег. В сумерках появился очень худой и бледный, как бумага, военный, назвавшийся «комбатом один». Он выяснял, откуда у нас пулеметы, и требовал возвращения их. Очень усталые и злые молоденькие солдатики наотрез отказались вернуть собранное. Когда комбат, повысив голос, приступил к одному из солдат, тот, вскинув карабин, крикнул: «Отойди. Застрелю».

Очень расстроенный, комбат ушел. На следующий день он был смещен с должности и разжалован.

После выяснились причины неудачи освобождения Грачевки. Кроме лесной дороги, по которой мы подходили с тылу к этой деревушке, была еще одна лесная дорога из другой деревушки. Командир, готовивший операцию, приказал роте солдат оседлать эту дорогу с пулеметами и выслать по ней разведку, чтобы в случае появления немцев своевременно предупредить засаду. Разведка вовремя обнаружила идущий в Грачевку обоз примерно из двадцати подвод с минами и другим имуществом. Были направлены связные к засаде на дороге, которые успешно, скрытно и вовремя предупредили о приближении обоза. Вторая группа связных, направленная к готовящимся атаковать Грачевку, решила спрямить свой путь, запуталась в лесу и не нашла нас. Засада же открыла пулеметный огонь по обозу, перебила охрану, захватила обоз. Эта успешная операция была воспринята нами как нападение с тыла и вызвала панику.

На следующий день отошедшие части батальона были приведены в относительный порядок: восстановлено командование рот, взводов и отделений, собрана большая часть солдат, рассыпавшихся по лесу. Нас никто не преследовал. Внашем отделении сохранилось большинство солдат. Были назначены новый «отделенный», «взводный» командиры. Мы дня два стояли в обороне, заняв линию окопов. На третий день рядом с нами послышалась оживленная стрельба. Немцы опять перешли в наступление. Чувствовалось нарастание напряженности боя. Казалось, что вот-вот... и мы в него включимся. После обеда позади нас послышались странные, раньше мне незнакомые звуки: «Ууу... ууу... ууу.» Затем уже впереди и сбоку: «Бах-бах-бах-бах» — будто часто-часто рвались снаряды.

— Что такое?

— Катюши. К нам переброшены. Новое страшное, очень сильное оружие. Перебрасывается с одного места на другое. Где жарко, тяжелый бой. Даст залп-другой по немцам — и на новое место, — сказал мой сосед, пожилой солдат.

Сводный полк нес тяжелые потери и постоянно отходил. Но нашу роту щадила судьба. Удары наносились где-то рядом. Немцы продвигались совсем близко. Угрожали по временам нашему флангу и тылу. Мы отходили, но в тяжелых рукопашных боях не участвовали. Отступили на территорию Наро-фоминского района. Где-то недалеко находилась Каменка.

1. Толстой Л.Н. Собр. соч. в 12 томах. Т. IV, М., «Худож. лит.», 1958. С. 217.

Источник: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=12108
Не сломлены крылья мои… : Годы учения. Капкан политических репрессий. Хождение по тюрьмам. Записки ополченца : Эскизы прозы. – М. : Звонница, 2000. – 352 с. : ил.


Posts from This Journal by “17 ДНО” Tag


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…

  • 1
— Куда бьешь? Зачем?

— Кукушка!

— Сам ты кукушка! Какие кукушки? Где они?


Ох уж эти кукушки...

Мне кажется, что в РККА часто переносили свою собственную тактику, пусть известную им лишь из наставлений, на противника.

Совершено ужасная десантобоязнь на мой взгляд проистекала из переоценки командованием возможностей ВДВ. Т.е. перед войной на них делали ставку, а потому считали что и немцы также будут широко использовать воздушный десант.

В сумерках появился очень худой и бледный, как бумага, военный, назвавшийся «комбатом один». Он выяснял, откуда у нас пулеметы, и требовал возвращения их. Очень усталые и злые молоденькие солдатики наотрез отказались вернуть собранное. Когда комбат, повысив голос, приступил к одному из солдат, тот, вскинув карабин, крикнул: «Отойди. Застрелю».

этот сюжет показался интересным! ДЕйствительно, в 17 сд после выхода из окружения оказалось много пулеметов, можно посмотреть Лопуховского.. Выходит, что "отжали" укого-то.

<Выходит, что "отжали" у кого-то>
"Отжали".... у тех, кто бросил и не потрудился поднять:)
Володь, ты ж вроде всегда отличался умом и сообразительностью. Должен был понять по тексту, что речь идет уже о "переформатированной дивизии" и событиях середины ноября 1941 г. За это время те пулеметы, о которых Лопуховский пишет, 17-я "дивизия" три раза от Протвы до Нары успела растерять.

  • 1