?

Log in

No account? Create an account
gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Flag Next Entry
Судьба писателя. Рассказ Федора Кандыбы
gistory, Gistory_ru
gistory

Хотя дело датировано 5 апреля 1942 года, по описываемым событиям его датировку можно сдвинуть как минимум на 1943 год. На самой стенограмме стоит просто «с.г.» - сего года. В сносках даны как правило лишь ФИО и годы жизни. Стенограмма напечатана на машинке и имеет правки, сделанные, вероятно, рукой Кандыбы. Вычеркнутые фразы отмечены соответствующим образом.
Федор Львович Кандыба — русский советский писатель, журналист. Окончил Харьковский институт народного хозяйства в 1924. Занимается литературной деятельностью с 1930 года. Член СП СССР с 1935. Работал в газетах «Украинский экономист», «Экономическая жизнь». С началом войны поступил в 8-ю Краснопресненскую дивизию народного ополчения. Во время боёв под Вязьмой был контужен, попал в окружение, затем в плен. Из плена бежал в Харьков, где дождался освобождения города советскими войсками в 1943 году. После этого официально был уволен из армии, работал в газете «Социалистическая Харьковщина». В 1945 году перебрался в Москву, работал в журналах «Огонёк» и «Крестьянка». (Из Wikipedia). Умер в 1948 году.

Его описания боев и первых дней плена достаточно типичны. Именно так они описываются в большинстве записанных сразу после войны и нецензурированных воспоминаниях.

Стенограмма
Заседания Военной Комиссии ССП

Сообщение т Кандыбы, о судьбе писателей ополченческой дивизии Красно-Пресненского района
5 апреля 1942 г

СТЕНОГРАММА
Заседания Военной комиссии ССП

5-го апреля с.г.


Тов. Любанский. -
Наше сегодняшнее совещания посвящено рассказу тов. Кандыбы о судьбе писателей, с которыми он был в ополченческой дивизии Красно-Пресненского района.
Тов. Кандыба[1]. –
Я сначала был в третьей роте, а затем в транспортной на Западном фронте. У нас политруком был Кирьянов[2], командиром взвода Вильмонт[3]. Со мной были Жаткин[4], Роскин[5], Базилевский[6], Бобрышев[7], Фоньо[8], Афанасьев[9], Жаткин, Роскин и Базилевский попали в санитарную часть. Бобрышев, Фоньо, я и Афанасьев остались в третьей роте в строю. Потом бы были в боевом охранении. Там мы с Афанаьевым делали газету, а затем попали в состав редакции газеты 22-го полка. Там были Стрельченко[10], Маслов-Миних[11], Злыгостев[12]. Мы был в последнем составе редакции полковой газеты.
Когда пришел приказ о том, что наша часть должна отправиться под Ельню, нас распустили. Я был отправлен в свою транспортную роту. Ходил я тогда очень плохо из-за ног. Помню, тогда же проходило обмундирование. Я видел там Бобрышева, Фоньо, Кирьянова, когда они садились на грузовики, чтобы ехать к Ельне. Это было 5-6 октября 1941 года. Потом мы попали в окружение, потому что Вязьма была взята 4-го[13]. Мы из Дорогобужа двинулись в сторону Вязьмы. Несколько раз ходили на прорыв. Тогда я наших видел от случая к случаю.
Стрельченко я видел последний раз едущим на грузовике с гранатами и минами. Я был со своими двумя лошадьми и позавидовал ему тогда. Немцы нас окружали. Я подумал, что он вот доберется до своих, а мне трудно. После говорили, что его видели в колонне военнопленных.


Маслова я видел в окружении, когда он лежал больным. Везли его на подводе с каким-то обозом. У него было что-то с животом.
Злыгостева я также видел во время хождения в прорыв и наших скитаний. Он получил тогда автомат и пошел на прорыв. Так мы ходили на прорыв несколько раз. Было очень горячее время. Ходили раз пять-шесть. И вот однажды вечером – было недалеко от Семлева – Злыгостев пошел на прорыв. Я встретил батальон Шатилова(??), Клягина[14], Гершензона[15]. Он забрал мою винтовку – я был контужен – мы пошли на очередной прорыв. Я остался с лошадьми, а он пошел. Я потом узнал, что он вышел из окружения[16].
В колонне пленных мне сказали, что Волосов[17] с лошадьми и ранеными идет в колонне. Эта колонна была довольно большая несколько тысяч человек. Мы были как верно в вагоне – (вставка неразборчиво) – все здесь, а никого не видим. Я искал Волосова и не нашел.
Относительно Гурштейна[18] мне рассказывали, что был подносчиком патронов под Ельней и погиб. Вместе с Юрезанским[19] (Они сели на грузовой автомобиль и поехали к Ельне. Немецкая часть сняла их прямо с машины. Там были жены писателей с подарками. Потому все досталось немцам. После пришел наш лейтенант и сказал мне, что Фоньо вышел из окружения.
С Дзюбинским[20] меня судьба столкнула в самый последний день. Это был очень большой прорыв немцев. Мы встретились на юго-востоке от Вязьмы в каком-то Лесу. Он был уже без винтовки, только с плащ-палаткой и вещевым мешком. Мы встретили какую-то автороту и сказали командиру, что мы такие-то, просим помочь, что мы люди городские, ни компаса, знания местности у нас нет. Он согласился. Нов этот момент налетели бомбардировщики, роту разбомбили. Началась артиллерийская стрельба. Рота рассыпалась. Мы с Дзюбинским оказались в какой-то яме. Было несколько раненых, я был контужен. Дзюбинский был в порядке. Подошли танки. Мы решили дождаться темноты с тем, чтобы попытаться вырваться. Мы не знали, что оказались километров на 100 в тылу у немцев. Когда подошли танки и начали бить, у Дзюбинского сдали нервы. Он сказал: «Я побегу». Я говори, что это глупо, что надо дождаться темноты. Он не согласился и ушел. После мне говорили, что был убит[21], его труп видели на берегу какой-то речки.
Квасницкого[22] я видел последний раз, когда мы прощались с газетой перед наступлением на Ельню. Мы были уже в окружении. Насколько я представляю, он мог уцелеть потому, что он человек пожилой и, можно думать, что он сошел за крестьянин, за местного человека. Там тогда было много окопников из населения. Во всяком случае шансы пережить это страшное время у Квасницкого есть.
Шалву Сослани[23] я видел перед самым окружением. Он приходил в редакцию. Это было за полчаса до наступления. Мне говорили, что Ельне, в лагере военнопленных умер писатель. У Жаткина я узнал, что ему говорили тоже. Вероятно, это был он.
Тренин[24] был начальником красного уголка в третьем батальоне
Чачиков[25] был адъютантом в первом батальоне. Вид у него был очень неважный, он был болен. У Вильмонта можно узнать несколько больше.
Винера[26] я видел не задолго до окружения. Он приходил в редакцию.
Ингибор[44] был большим начальником по службе ВНОС. Кудашев был в армейской газете. Кирьянов тоже. Роскин был в санитарной части полка. Тригер[27] там был начальником. Я думаю, что он погиб.
Теперь о себе. Дело обстояло так. После встречи с Дзюбинским, когда мы лежали в яме, и подходили танки, прошло несколько немецких цепей, которые нас не заметили. Мы надеялись, что до вечера на удастся там пролежать. Среди нас был какой-то молодой военный. Он был ранен, у нег был компас. Мы думали выбраться. Однако перед вечером 11 октября нас обнаружила одна из немецкий цепей. Вытащили нас, забрали, что у нас было съедобного и из вещей. Когда я сказал, что кожаное пальто моя частная собственность, то получил по шее. Нас было много. Велели встать на колени. Мы решили, что нас расстреляют. Однако нас пока лишь пересчитали. Там же на поле мы остались ночевать. Среди нас были раненые и больные, - люди умирали.
На утро была близкая атака. Мы очень обрадовались, что нас отобьют. Но люди атакующие тоже попали в плен. Колонна получилась очень большая – 30 тысяч человек. Нас погнали на юго-запад по направлению к Дорогобужу и Ельне – туда, откуда мы шли, что выйти из окружения. Раненные, обожжённые, больные – все шли вместе. Немцы стояли по бокам ворот(?) двумя рядами, и каждый брал что нравится. И потому у меня забрали котелок и перочинный нож. Что это очень важные вещи, в этом я убедился очень скоро.
Мы шли. Нам не давали не пить ни есть. Людей, которые пытались пойти за водой, расстреливали. Мы шли мимо смоленских деревень. Крестьяне там хранят картофель под полом. Когда изба сгорает – часть картофеля оказывается (неразб). И вот кто был посильнее, то всякий раз бросался к развалинам чтобы достать несколько картофелин. Немцы стреляли: оставалось два-три убитых, но человек тридцать-сорок набирали картофель в карманы. Я был слишком слаб, пытался достать картофель, но у меня ничего не выходило. Лежали убитые лошади. У кого были ножи, отрезали мясо и либо ели его сырым, либо на привале, если было несколько щепочек, разводили костер и пекли или варили.
Колонна военнопленных была около тридцати тысяч человек. Мы шли около 35 километров день. Люди падали и умирали. Павших немцы пристреливали. Привалы устраивали среди поля. Было холодно. Мы ложились плотно-плотно друг к другу. Несколько раз я просыпался. Случалось, высвобождаться из-под умерших или замерзших товарищей. Те, у кого было две-три щепочки, разводили костер, и мы грелись. У кого щепочек не было, тех греться не пускали.
Так мы дошли до Дорогобужа. Нас повели в парк культуры и отдыха, где держали 4 дня. Немцы пустили слух, что Москва и Ленинград взяты, что советское правительство капитулировало, что всех пленных будут отпускать по домам. Это были очень страшные четыре дня. Люди становились буквально сумасшедшими, обезумевали, умирая с голода. Глядишь человеку в лицо и знаешь, что этот человек через несколько часов умрет. И действительно так и было. За все время наших привалов нам только два раза дали сырую картошку, которую бросали с подвод лопатами. Люди бросались давили друг друга. Я тоже пытался, но не мог. За все время я питался только одной и той же селедкой, которая у меня была и снегом. Под Ельней в лесу была такой чистый снег. Потом мы начали сталкиваться киевские с киевскими, одесские к одесским, московские и архангельские к архангельским. Немцы решили подействовать на нас духовной силой. Были случаи, что смоленских отпускали на глазок. Женщины говорили, вот это мой брат, мой муж, и их отпускали. Немцы относились к этому спокойно. Это было время наступления на Москву, когда судьба Москвы была не совсем ясна для немцев. Военнопленные архангельские, вяземские и прочие двигались к выходу из лагеря, а немцы стреляли одним из пулеметов. Тогда я узнал, что такое Ходынка. Люди падали, и мы шли по их телам, кости трещали под ногами.
Потом нас погнали дальше. Я (неразб) старался выходить из лагеря первым, чтобы прийти последним. Колонна растягивалась километров на пятнадцать. Там я очень близко увидел вершины человеческого падения. Я видел, как одни люди каблуками давили другого, чтобы завладеть его котелком или куском хлеба. На нашем пути оставалось очень много трупов. Они были сухие, как папье-маше.
На привалах я видел, как пленных евреев убивали. Нас всех били палками. Я лично несколько раз получил палкой по спине потому, что оброс бородой и заикался. Немцы кричали давай (неразаб). Раз некрасивый – значит еврей.
Недалеко от Ельни я увидел немецкий грузовик. Я подошел и сказал, что харьковский уроженец, хочу говорить с немецким комендантом. Я не знал, что я говорю по-немецки. Я думал, что я умею говорить только по-английски и по-французски. А когда у меня начались звуковые галлюцинации, и, когда оставалось полчаса до смерти, я вспомнил немецкий язык. Мне сказали: «Харьковский, украинец. Ладно, лезьте в машину». Я полез, но не смог и упал. Меня подняли и посадили. Другой человек полез со мной, его ударили сапогом по лицу.
Мне сказали: Поезжайте с машиной и найдите поле с невыкопанной картошкой. На этом поле будет стояка, и каждый сможет набрать себе картошки и сварить ее. Поехал я этой машиной вперед и нашел такое поле. Здесь была устроена стояка нашей колонны военнопленных. В этот день я впервые поел и выпил десять стаканов воды. Наутро я раздирал свои глаза руками, а ноги мои получились с напуском – я отек. Так было на второй и третий день.
Потом мы оказались возле Починка. Немцы пошли пить молоко. А я просить хлеба пошел и отстал от них. По совету переводчика я говорил, что я украинец и что меня (неразб) отпустили домой. Это была неправда, но меня выручали. Всю нашу колонную погнали в Смоленск, в общем в Германию. Я думаю, что те товарищи, которые уцелели в этом окружении, где было много раненых, могли попасть в Германию, и тот, кто переживет это время там, может быть вернется. Я думаю, что Стрельченко[28], если у него хватило изобретательности мог попасть в Одессу, там у него мать…
Я пошел. Куда было идти? Пробираться через фронт, в том состоянии, в котором я был. Мне не пригодилось то было недалеко от Рославля. Итак, я шел и говорил, что я их Харькова и иду домой. Так я и решил, что пойду в Харьков. Меня много раз ловили – заставляли дрова пилить, воду таскать. Я делал все этом, а потом меня отпускали опять. Несколько раз давали бумажки. Документы нигде не спрашивали. Немцы были очень упоены своими успехами и не обращали внимания на военнопленных. Дали записку, в которой было указано, что «пленный Кандыба идет домой в Харьков», а потом эти бумажки сами отбирали (неразб.)
Пошел я до Рославля. Оттуда на Брянск. Там не удалось сесть на поезд и доехать до Орла. Около Рославля я видел очень большой аэродром и много немецких машин, которые шли на Тулу. Их было много, что шоссе Рославль-Смоленск-Брянск было, как Арбат в деловые часы в довоенное время. Шли со скоростью километров 60 в час. Всюду были таблички с указанием до Тулы столько-то верст, до Москвы столько-то.
Добравшись до Орла, я впервые увидел немцев в тылу. Играл оркестр в разрушенном городе. Лежали расстрелянные. Дома стояли забитые (неразб). Это была типичная картина немецкого тыла.
Из Орла я двинулся на юг, к Курску. По дороге я как-то увидел много машин с солдатами, которые везли гусей и было вооружены автоматами. Они ехали из того самого местечка, в которое шел я. Фронт был в семи километрах. Все жители местечка были взяты в качестве заложников, и все бродячие, вроде меня, попали туда же.
Я шел по улице. Меня окликнул часовой и спросил, куда я иду. Я обычно всегда говорили, что иду в комендатуру, это отводило подозрения. На это раз меня доставили туда: спросили: кто, что куда? Я говорил, что опухший иду в Харьков. «Нет вы партизан, перешедший фронт и идете обратно». Я отвечал им, что убеждать их не стану. Только посмотрите руки и ноги, - могу и я в таком виде перейти через фронт?
Попал в лагерь, лег третьим к двери в каменном сарае, где были пленные. Ночью пришла фельджандармерия. Взяли первого и второго, взяли пятого и шестого и повесили в ту же ночь на площади. Немцы вообще придерживались круговой поруки – виноваты жители данного города, данной области. Я уцелел.
Пошел дальше и добрался как-то до Харькова, где у меня до войны были мать и сестра. Я не знал эвакуированы они или нет. Оказалось, что мать и сестра остались. Сестра была на седьмом месяце беременности, матери было 63 года. Муж сестры не успел их вывезти. Обе были черные от голода. Весь запас питания составлял банка макарон с мясом.
Я шел в Харьков умирать. После всего пережитого жить не хотелось. И вот бесконечные поля, снег трупы людские. Мертвые коровы, лошади, помятая рожь, сумерки, до ближайшего села километров сорок. Я знал – упадешь – погибнешь. Надо идти. И вот дошел. Первое, что я увидел в Харькове, были повешенные. Там взорвали дом немецкого генерала[29] произошел взрыв и за это повесили 50 человек. Был ясный зимний день, слегка морозило. Я видел повешенных на здании Областного комитета партии, и на здании Горсовета, и на балконах гостиницы. Это были горожане, главным образом мужчины. Женщина была только одна. Ее повесили кверх ногами. В заложники было взято 1200 человек. Это были люди, случайно проходившие по улице мимо места взрыва.
Рославль, Брянск, Орел, Курс были разбиты больше чем Харьков. Когда я пришел в Харьков, то сказал, что «У вас здесь рай, будет хуже». Мне не поверили. К сожалению, я оказался прав. Очень скоро начались взрывы и массовые казни.
Моя личная судьба сложилась так. С места в карьер я подумал: я пришел сюда умирать, но увидел, что умирают у меня мать и сестра, я – мужчина, надо что-то делать. Я взял топор, мешок, нож, и пошел воровать конское мясо. В это время была гололедица, и лошади на подъеме падали. Этих лошадей немцы оставляли или продавали по 30-40-50 рублей. Этих лошадей надо было украсть у их владельцев. Мясо этих лошадей тащил кто мог. Однажды я захватил конскую голову и шею. Но у меня не было тогда мешка, я украл его с немецкой фуры. Я принес это все домой и потерял сознание, пролежал три дня, но ели мясо две недели. Потом я достал конскую ногу.
Как-то раз вызывал меня управдом и сказал, что я должен пойти к коменданту. Я пошел. Все мужчины были на виду, переписаны – деваться было некуда. Принял меня не комендант, а кто-то из чиновников и сказал: «Работать надо». Я говорю, что раз я пленный, значит конечно надо. «Так вот, я вас отправлю в лагерь». Я ему говорю, что зачем мне было идти из-под Смоленска, посмотрит на мои руки и ноги какой от меня там будут прок.
«Ну вот, вы говорите по-немецки. Я посажу вас на работу переводчиком, пропуска писать. Или еще могу вас направить в отдел пропаганды там будет издавать украинскую газету. Вы там будете на месте». Я сказал, что ничего писать не могу. «Ну тогда вы можете попасть только в лагерь». Надо сказать, что со стороны женщин я видел очень много, вплоть до самоотречения, они приносили в лагерь все (неразбр) питье еду. Я сказал, чтобы мне дали месяц отдохнуть и что тогда я буду в их распоряжении. Он согласился и прибавил: «Только не вздумайте бежать, все равно поймаем».
Так я и лежал. Потом к нам во двор приехали строители дорог и мостов. Это была полувоенная организация, и они ходили в (неразб.)[30] форме. У меня однажды спросили, где можно достать нитки. Я сказал, что на базаре за хлеб можно достать. Пошел на базар, купил нитки за деньги, а полученный хлеб принес домой. Так я доставал им многие вещи и скоро стал у них снабженцем. Назывался я переводчиком, но это были чисто снабженческие функции. Таким образом я получил немецкую службу, которая избавила меня от необходимости идти в лагерь, или в переводчики к коменданту, или в отдел пропаганды. Это спасло меня от дальнейших разговоров с немецкими властями и еще от многого.
Прошло полгода. Прошли отеки. Строители дорог и мостов уехали, забыв, что я военнопленный и не передали меня коменданту. Я попал в слесарно-механическую артель, которая состояла из наших людей. Мы делали колосники для электростанции. Это дало мне право получить вид на жительство, мне дали удостоверение личности. Изготовляли мы спички, коробки для клея и т.д. так просидел я почти все время до освобождения Харькова. Последний месяц мне пришлось скрываться потому, что людей забирали в Германию, причем не организованно, через биржу труда, отчего я бы мог отбояриться, а просто хватали людей на улице. Я сидел в своей забитой клетушке, и выходил только по ночам. Когда пришли наши[31], я явился к генерал-майору Гелову [вероятно описка - Белов[32]], написал визитную карточку, кто я такой, что прошел столько-то километров по немецкому тылу, работал у немецких строителей. Просил связать меня с центральной прессой или Информбюро и направить в военную печать.
Потом приехала областная газета. Там меня знали уже давно, и я начал там работать. Через некоторое время, когда положение стало хуже[33], однажды ко мне явился корреспондент Информбюро и спросил, хочу ли я уходить с частями Красной Армии, оставляющими город. Само собой разумеется, что пошел. Мы пошли через Чугуев на Купянск. Там я получил направление в Москву. Оттуда поехали улучшенным правительственным эшелоном, потом теплушками…
Чего я боялся больше всего в Харькове это было не столько Гестапо, сколько отдела пропаганды. Так как я был бы для них человеком, кое-что знающим и умеющим. Так просто я был одним из сотни тысяч, а для отдела пропаганды – фигура. Я знал, как поступили с нашими художниками, которым под угрозой отправки в Германию или ареста было предложено рисовать плакаты и которые стали писать ангелоподобных немцев и звероподобных партизан. Я слышал, что эти художники были в бригаде областного партийного комитета и должны были обслуживать нужды отдела пропаганды и как будто, их не успели вывезти, а теперь они попали в лапы немецкого отдела пропаганды.
Та самая газета, о которой говорилось у коменданта, появилась через некоторое время. Печаталась она на двух полосах и называлась «Нова Украина». Ее редактором был западный украинец Петро Сагайдачный – немецкий военный из отдела пропаганды. Его помощником был Всеволод Царинник[34] – бывший работник местной редакции. Душой всей редакции была Софья (??)овна Щатковская[35] – его жена, украинка из Буковины и учившаяся в Берлине. Она была связана с Гестапо. Вся редакция была одна в трех лицах – сама редакция, Гестапо и лавочка. Дело в том, что при редакции было две лавочки, они покупали на селе всякие товары и продавали их в Харькове. Лавочка называлась Товарищество «РУХ». Здесь собирались всякие продукты, их меняли, продавали, были украденные у немцев сигаретки, коньяки. Таким образом редакция шибко функционировала при помощи гестапо и товарищества «Рух».
(неразб.) появился на харьковском горизонте Аркадий Любченко[36]. Я узнал об этом из подвала в харьковской газете «Нова Украина», который был посвящён тому, что наконец то над украинским городом реет древний желто-голубой флаг, а красный с золотом снят. Второй его фельетон был посвящен Сикстинской Мадонне – о том, что большевики разрушили семью, а немецкое воинство восстанавливает ее на Украине. Это были длинные литературные реминисценции. Два раза я видал Любченко на улице. Выглядел он скверно. И, хотя у редакции была лавочка, публику там держали в черном теле. Писатель Варава[37] работавший там тогда ходил припухшим.
Варава – прозаик, автор «Записок пленного» он сидел и была у него старая обида на советскую власть. Его стихотворение о том, как немецкий солдат дал его мальчику кусок хлеба появилось в «Новой Украине» в то время, когда немецкой газете «Ост-фронт» была помещена статья о том, что каждый кусок хлеба, данный чужому (исправление неразб.) есть преступление против Германии.
Видал я там украинского прозаика Анатолия Гака[38], который писал фельетоны для «Новой Украины».
Общий тон газеты был таков, что вот Харьков стал европейским городом потому, что девушки носят высокие прически, а велосипедисты ездят зимой на велосипедах.
Кроме газеты «Нова Украина» в Харькове мне доводилось(?) видеть берлинские русские газеты: «Труд» - газету русских рабочих в Германии, которая копировала наш заголовок, макеты «Труда», «Новое слово» и другие.
Видел я в Харькове Топчия [45]  – поэта. Он дал два-три стихотворения в «Новой Украине»Потом он рисовал вывески и пьянствовал, но с немцами не ушел, а явился к агитпропу областного комитета партии и каялся, что напечатал три стихотворения в «Новой Украине». Посажен не был, работал в «Окнах ТАСС».
Другой человек, которого хорошо знают украинцы это некто Веретенченко[39]. (неразб.) Доцента, литературы, Оглоблина[40] не раз я видел в той украинской газете. Слышал, что композитор и кинорежиссер Кавалеридзе[41] остался в Киеве и плодотворно работает на немцев.
О судьбе Блюменталь-Тамарина[42], который работал в «Новом слове» и рассказывал свою эпопею, известно, что в то время, когда немцы подходили к Москве, он был на своей даче в стороне Химок и там вместе с каким-то профессором сидел и ждал. Когда пришли немцы, он начал: «родные, дорогие…» он радостно встретил их. Попал в Берлин и там печатал свой для них в «Новом слове».
Я видел в Харькове человека в дореволюционного образца фуражке, который очень приветливо улыбался немцам. Один немец сказал ему: «Раздевайся». Он кричал, что он украинский дворянин, но все-таки разделся и отдал шубу. Блюменталь-Тамарин – вполне законченный антисемит и квалифицированный негодяй, абсолютно сознательно.
В том же «Новом слове» я читал интервью с Печковским[43]. С немецким воинством, надо сказать получился скандал, потому что священники служили молебен о даровании победы христолюбивому немецкому воинству, и бабы бросались к ним, когда пришли немцы, Печковский сказал, что он рад служить своему народу…






[1] Кандыба Федор Львович (1901—1948)
[2] Кирьянов Сергей Леонидович (1907—1982)
[3] Вильям-Вильмонт Николай Николаевич (1901—1986)
[4] Жаткин Пётр Лазаревич (1894—1968)
[5] Роскин Александр Иосифович (1898—1941)
[6] Базилевский Натан Григорьевич (1897—1965)
[7] Бобрышев Василий Тихонович (1900—1941)
[8] Фоньо Александр Васильевич (1941—1941)
[9] Афанасьев, Вячеслав Николаевич (1903—1943)
[10] Стрельченко Вадим Константинович (1912—1942)
[11] Миних Александр Викторович (1903—1941)
[12] Злыгостев Юрий Павлович
[13] Вязьма была оккупирована утром 7 октября.
[14] Клягин Константин Иванович (1894—1942)
[15] Гершензон Михаил Абрамович (1900 – 1942)
[16] Гершензон так описал встречу в рассказе «Семнадцать дней»:
«.. и тут встретил Кандыбу.
— Нет, я не ранен, но что-то сделалось у меня с головой, я ничего не понимаю. Мы ходили на прорыв, рядом разорвалась мина, меня завалило землей.
Когда собрались идти на прорыв, он мне отдал винтовку:
— Я не могу, я не смогу стрелять, у меня что-то сделалось с головой. Я поеду кучером, ведь будут идти повозки. Я видел, как он сел на повозку и взял в руки вожжи,— и больше не видел этого дорогого добряка, заику, любителя покушать, чудесного товарища».
[17] Волосов Марк Григорьевич (1895—1941)
[18] Гурштейн Арон Шефтелевич (1895—1941)
[19] Юрезанский Владимир Тимофеевич (1888—1957)
[20] Дзюбинский Сергей Николаевич, псевдоним Пелов.
[21] Дзюбинский был в плену, умер в 1953 году
[22] Квасницкий Виталий Иванович, пропал без вести.
[23] Сослани, Шалва Виссарионович (1902—1941?). Работал в Смоленске в немецкой газете, но позже вероятно был арестован и расстрелян.
[24] Тренин Владимир Владимирович (1904 – 1941)
[25] Чачиков Александр Михайлович (1893—1941)
[26] Винер Меер Зелигович (Феликсович) (1893-1941)
[27] Тригер Марк Яковлевич (1895—1941)
[28] Числится пропавшим без вести с января 1942 года.
[29] 14 ноября в результате подрыва радиофугаса был убит начальник гарнизона генерал-майор фон Браун и около 20 солдат и офицеров.
[30] По написанию похоже «английской». Вероятно, это была организация Тодта, рабочие которой носили трофейную чехословацкую форму оливкового цвета.
[31] Вероятно, описывается освобождение Харькова в феврале 1943 года
[32] Белов Евтихий Емельянович (1901 – 1966) руководил обороной Харькова
[33] Немецкое контрнаступление в начале марта 1943 года
[34] Перед войной редактировал газету «Соціалістична харківщина».
[35] Софія Щадківська
[36] Любченко Аркадий Афанасьевич (1899 -1945)
[37] Варавва Алексей (Олекса) Петрович (1882 – 1967)
[38] Антипенко Іван Якович (1893 – 1980)
[39] Веретенченко Олекса Андрійович (1918 – 1993)
[40] Оглоблин Александр Петрович (1899 – 1992)
[41] Кавалеридзе Иван Петрович (1887 – 1978)
[42] Блюменталь-Тамарин Всеволод Александрович (1881 – 1945)
[43] Печковский Николай Константинович (1896 – 1966) русский советский оперный певец, оказавшись на оккупированной территории выступал с концертами.
[44] Правильно Ингобор, псевдоним Николая Аркадьевича Соколовского (1902 – 1941). Попал в плен, позже жил под именем Николай Александрович Горчаков
[45] Топчий Леонид Иванович (1913 - 1974). Родился на Харьковщине. После войны был осужден по 58 статье, после освобожения жил в Казани. Ссылка


Posts from This Journal by “8 ДНО” Tag


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…

  • 1
Да, что то я недокрутил. Но в списках ССП, которыми я пользовался я не заметил что идет Соколовский-Ингобор.
Спасибо

Edited at 2018-03-25 01:51 pm (UTC)

Не удивлюсь если окажется, что сержант Добробабин таким же образом попал в село Перекоп.


Вероятнее всего он вышел из лагеря "по украинской амнистии"

Колоссально интересно. Большущий спасиб.

Источник происхождения данной стенограммы- ваш личный архив? Или РГАЛИ?

Это конечно РГАЛИ, микрофильм

К вопросу о том, сколько пленных фрицы убили или уморили, не доведя до лагерей.

  • 1