?

Log in

No account? Create an account
gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Next Entry
Шекспировский барон. Часть II.
gistory, Gistory_ru
gistory
Оригинал взят у sogenteblx в Шекспировский барон. Часть II.
Поскольку история с доской финскому военачальнику завершилась, я решил на досуге ещё поразбирать Н. В. Шинкаренко, который его лично знал, и часть мемуаров которого я уже публиковал (здесь и здесь).
Неудивительно, что в тысячах страниц этих воспоминаний нашлось новое про фельдмаршала Финляндии. Так что я это новое публикую.
Ниже описана встреча Шинкаренко с Маннергеймом уже в эмиграции, в 1923 году. Второй кусок посвящён вновь общим многословным рассуждениям Шинкаренко о Маннергейме в период Второй мировой войны. Оно всё похоже, но, наверное, завершает образ.
Машинопись хранится в Гуверовском институте, Стэнфордский университет (США).
Публикуется впервые.

Н. В. Шинкаренко. «Встреча с Маннергеймом».

В двадцать третьем году барон Маннергейм не был главой Финляндского государства и состоял, как будто, только председателем Красного креста. Кроме ж того, мне кажется, был уже финляндским фельдмаршалом.
Будучи свободным от обязательных занятий текущими делами, Маннергейм делал то, что ему нравилось: длинное путешествие по загранице в своём автомобиле. Проехали и по северу Африки, где у него случилась несчастная панна, в которой сломал он себе ногу. Сшили перелом золотыми нитями, как он мне рассказывал. Но путешествие было долгое, и сейчас он совершенно уже поправился. Был так же хорош, как и когда командовал нашей 12-й дивизией. Гостил в чьём-то имении в Австрии. И из Австрии уведомил меня, что будет рад меня видеть. Пусть приезжаю на границу, он приедет туда, заберёт с собою в австрийский замок, а потом видно будет.

Я сел в поезд в Мюнхене и вечером, часов в десять, вылез в пограничном баварском городке. Как городок называется, не могу вспомнить, но лежит он как раз против Зальцбурга. Днём, по солнцу, и видно отлично.
Вечер. Надо ночевать. Я отправился в ближайшую гостиничку, взял там комнату и спустился вниз пообедать. В столовой было пусто, но оказался какой-то тип лет тридцати, который подошёл к моему столу и, без охоты на то с моей стороны, начал беседу с вопросами, кто я такой, и что мне здесь нужно. Причём мне было указано, что тип этот из местной полиции и из весьма патриотической германской партии.
Мне было на это наплевать, и я отвечал весьма свысока. Он же твердил мне про diesen Juden и, по всей видимости, принимал меня за ein Jude. Я попросил его отстать от меня. И он отстал, заявив угрожающе, что я ещё о нём услышу.


Проспал я ночь без новостей. Утром вышел прогуляться, предупредив в гостиничке, что если приедут в машине мои друзья, то я вот сейчас вернусь. Вернулся. Друзей в машине не было. Но пришли искать меня из полиции. И надо идти туда.
Полиция. Другие типы. В форме и менее нахальные. Опять вопросы, зачем я сюда приехал, и что мне тут надо. Возможно, что они ожидали чего-то незаконного и им неподходящего из Вены — не знаю. Отвечаю: приехал, чтобы увидеться со своими друзьями, которые приедут сюда из Австрии. Недоверчивая гримаса и вопрос, кто ж такие. Говорю: барон Маннергейм. Кто он такой? Финляндский фельдмаршал. И был президентом этой республики. Опять недоверчивая усмешка. Но, говорят, осведомимся. И по телефону на граничный пункт.
Говорят с кем-то и голос меняется.
-Да, да, Ваше превосходительство… Так точно… — по-немецки, конечно.
Оказалось, что как раз в эту минуту барон Маннергейм был на пограничном проездном пункте и разговаривают как раз с ним.
Перемена тона со мной.

А через несколько минут входит Маннергейм. Понятно, в штатском; но такой, как он всегда: не только что полицейским, но и другим, что побольше, кланяться неудержимо хочется. Слышно всё время: Herr Feldmarschall и Exzellenz. Ко мне все улыбки.
Маннергейм говорит: едем со мной в Австрию; на границе пропустят. Отвечаю, что со здешними мне лучше не ехать; и во вчерашней гостинице мне лучше не ночевать. Пусть мне здесь в полиции скажут, куда переехать, а завтра утром я назад в Мюнхен. Сказали другой адрес и заверили, что я могу быть спокоен.
Маннергейм забрал меня с собой в машину и повёз меня в Берхтесгаден и по другим окрестностям не австрийским. Места, ставшие знаменитыми по Гитлеру. Но в то время Гитлера-то ещё не было.
В смысле ж природы — живописно.

Накормил меня завтраком. Рассказывал о себе. Как ехал он из Одессы к себе в Финляндию. В товарном вагоне, со своими лошадьми и вестовыми своими. Как там в Финляндии отказался от парламентариевских предложений конституционных и как уехал на север, где стал командовать ополчение не конституционным, но «белым» финляндским. Наступление на юг с боями упорными против красных, которых в Финляндии-то ведь было тоже сколько влезет.
И подчеркнул — усиленно подчеркнул — что победу-то в боях одержали его финляндцы, а не германские войска высадившиеся.
Но 1918 год…
Он, Маннергейм, не желал иметь ничего общего с германцами и потому уехал в Швецию.
А потом вот имел общее с германцами гитлеровскими…
Швеция.
Потом возврат в Финляндию. И вот сейчас здесь со мной.

Да, спросил я у Маннергейма, много ли ему тогда в Финляндии пришлось красных приговорить к смерти. К расстрелу, либо на виселицу. Помолчав, Маннергейм отвечал, что ему пришлось выполнять необходимое. И снова замолчал. Лицо его было серьёзным, и я не настаивал на своём вопросе. Думаю, что он не сожалел о подписанных им приговорах, но и не был особо рад мысли о них. В общем же, вспоминал обо всём охотно.

Всё это, понятно, в таких общих чертах, а не в плане мемуаров исторических. Расспрашивал и о моих делах. И вложил в мой бумажник что-то 15 или 20 фунтов стерлингов. Барон шекспировский. Как всегда.
Это вне зависимости от всех политик и от всех сдвигов в душе маннергеймовской насчёт России.
Потом Маннергейму нужно было вернуться к друзьям своим в Австрию, и мы распрощались.
Дальше я видел Маннергейма ещё лишь один раз. В Париже. В Испании, хоть он и проезжал через её после Второй войны, я с ним уже не встретился.
Его больше нет на свете. О политической роли его конечной я могу судить лишь со всеми «но» несогласными — ибо я русский.
Однако из всех, кого я за всю свою жизнь встретил, он, барон Маннергейм, был наиболее полным мужской и даже средневековой мужественности.
Он — а в более современном стиле ещё и П. Н. Врангель.
Двое.

Н. В. Шинкаренко. «Барон Маннергейм».

По хронологическому порядку в жизни моей идёт опять швед финляндский, третий уже, генерал барон Г. К. Маннергейм. Мой начальник дивизии всю Первую Великую войну, хорошо ко мне относившийся и помогший мне несколько раз в годы моей «белой» эмиграции. Такое начальнически дружеское ко мне отношение, за что я храню глубокую Маннергейму благодарность.

И в Великую войну, и во всех последующих моих встречах с Маннергеймом в Баварии и в Париже, я всегда восхищался им. Следы этого восхищения, несмотря ни на что, продолжают и сейчас жить во мне.
Это восхищение не узко и не специально военного характера, хотя и связано с войной, а более обще. Маннергейм — хотя и не обладал полководческим даром и, надо думать, никогда не стал подлинным полководцем — был до глубины души своей военным.
Законченным военным. Законченным и храбрым.
Но это не всё и не главное.
Был он ещё в полнейшей степени мужественным мужем — латинское viz. Таким, каким надо быть каждому из нас. И многим — в том числе и мне — этого всю жизнь хочется.
У этой мужественной мужественности есть свои оттенки. Для меня Маннергейм был средневековым бароном.
Понимаю, что слово «средневековый» очень и очень относительно. Вот уже во времена Шекспира средневековость англо-нормандских баронов войны Алой и Белой Розы была уже в прошлом — видоизменилась не в одной только манере одеваться. А к началу нашего XX века изменений и не перечтёшь. В бароне Маннергейме тоже было много чего уже от XX века; в стиле, что был присущ и шведским дворянским семьям, и нашему русскому хорошему обществу. Перемен много — жизнь течёт. Но всё-таки есть нечто в природе мужской, что с таким трудом поддаётся влиянию времени и продолжает существовать в душах на всём пространстве, что тянется от феодальной присяги Роллона и до того, как генерал барон Маннергейм, уже при большевиках, с вестовыми и со своими лошадьми, в товарном вагоне с юга России в Финляндию проехал.
То неизменное нечто, что тянется от средневековья.
Меня в Маннергейме чаровала именно эта его барственная средневековость.
Чаровала и чарует.

В смысле ж более узком, влияния, мне было возможно подражать Маннергейму лишь в некоторых подробностях его манеры одеваться, обходиться со своим оружием и держаться с другими людьми. Что я и пробовал делать.
Всё то, что я думаю о Маннергейме, уже сказано в вышеупомянутой главе этих моих воспоминаний. По существу добавить мне нечего.
Но есть всё-таки вот то, о чём я говорил уже, рассказывая про Хеллена. И это не может не иметь веса и в воспоминаниях моих о бароне Маннергейме.
Россия.
И отношение к России Маннергейма. К России и русскому народу, поскольку народ представляет Российскую Империю. Вопрос о любви или о её степени и о нелюбви.
Любовь к России есть чувство. Всё то, что является чувством, может существовать или не существовать. Но обязательности в существовании какого угодно чувства нет и не может быть.
Не люблю, и кончено — ни я и никто не виноват в этом.
Любовь к своей стране — не к квасу, не к щам и не к водке, но к тому, что составляет душу страны-государства — есть чувство, свойственное большинству тех, для кого вот эта страна «своя». И не о самодержавии или конституции тут речь, но о самой сути. Любовь к России для русских.

Среди семейств германо-скандинавского корня, и в особенности семейств дворянских, судьба которых в ряде поколений была связана с Россией, очень многие семьи стали семьями русскими. Из тех, кого я знаю, семья Петра Николаевича Врангеля, семья генерала Ирмана (Ирманова), семья фон дер Нонне. Главным образом, из-за ряда женитьб и женитьб на русских из вполне русских семейств. Но это не всеобще. До самого конца значительная часть прибалтийского дворянства сохраняла свой специально балтийский характер и по-русски говорила с немецким акцентом. Хотя в балтийских землях от Ревеля и до Митавы эта балтийскость постепенно и ослабевала.
В Финляндии тамошние шведы — хоть многие из них и служили, по своей собственной воле, в российских армии и флоте — были наименее слиты с Россией, русским обществом и русской жизнью. Оставались тем, чем были их отцы: шведами зи Финляндии.
Не «финляндцами», ибо в конце XIX века такое понятие в житейском смысле ещё не народилось. А «финны» были для них простой чужой крови мужики.
Шведами из Финляндии — и отнюдь не русскими.

Так же, как и Раддац, так же, как и Хеллен, барон Маннергейм был не русским.
Иностранец, связанный с Российской Империей, и на русской военной службе — каковую службу выбрал себе он сам. Так же — говорю в скобках — как сам он по собственному выбору, а не по принужденью взял себе и жену русскую, женившись на Араповой.
Говорить по-русски Маннергейм говорил хорошо, то есть вполне свободно и лишь с преувеличенной отчётливостью в звуках, свойство произношения иностранного.
И был Маннергейм в отношении России иностранцем.

«Любви к России» от иностранца требовать нельзя. Может возникнуть, но в праве и не возникать. И есть в этом различные степени. Вот в Хеллене, по свойствам его, Эрикова, характера, отсутствие любви приближалось к существованию нелюбви. В Маннергейме, с его душой средневеково-феодальной, это было несколько иначе. Любви к России сметанно-огуречной не ощущал, но с Российской Империей был глубочайше связан и ей до самого крушенья империи служил всю свою жизнь.
Притом служил со всеми возможными в то время достиженьями. Совершенно так. Как если бы был из древне-боярского рода.
Ибо Россия императорская была единственной в свете страной, где роды западно-европейские на протяжении двухсот лет шли вровень с родами кровно русскими. Ни в Швеции, ни в Великобритании барону Маннергейму не могло бы быть счастливее и жизненно удачливее. Гвардия, Орден Святого Георгия, свитские вензеля. Если чем-нибудь был в своей судьбе недоволен, так этим самым мог бы оказаться недоволен и кто-нибудь из графов Шереметьевых.
Совершенно естественно, что Российской Империи барон Маннергейм был верен и предан.

И моё глубочайшее убеждение, что хоть и без «любви к России», он был в полнейшей мере русским патриотом во все годы Первой Великой войны, вплоть до крушения Российской Империи и последовавшего затем крушенья России — той России, что жила в представлении безразлично и моём, и маннергеймовском.
Позже, когда этой, в корнях своих императорской, России не стало, и когда мы, «белые» русские, были в эмиграции, а Маннергейм сделался первым лицом в независимой Финляндской республике, при встречах с Маннергеймом я видел и знал, что он продолжает оставаться другом всех близких ему русских, и что он не питает вражды к воспоминанию о той России, которой он прежде служил.
Однако ещё позже он дал себе проникнуться враждой к России.
Не специально к красной и советской России большевиков, но и к России нашей.

Мне пришлось ощутить и понять это во Вторую Мировую войну, в году 1941, когда гитлеровская Германия напала на советскую Россию, имея в числе своих союзников и Финляндию. Та война. Тех из нас, «белых» русских, что, живя в эмиграции, не перестал ещё чувствовать своей русскости и думать о России, эта война тоже весьма касалась внутренне. Многим и очень многим казалось, что вот приходит конец большевизму и надо в этом участвовать. А потому шли на службу или прямо к германцам или в так называемый Русский корпус (образовавшийся в Югославии и сражавшийся против «титовских» югославян) или в союзные Гитлеру контингенты.
Лично я тоже получал письма от очень близких мне лиц с напоминаньями и полуукорами, что как это я ничего не делаю. […]

Но возвращаюсь к году 1941-му.
Идти на войну под гитлеровское начальство, в его ли германские войска или к его союзникам — ни за что на свете. Но думать о том, что предстоит России и русскому народу, я не мог не думать; причём вынужден был считаться с действительностью.
В начале войны и в связи с первыми грандиозными победами гитлеровских армий, где было взято огромное число пленных, казалось неизбежным, что советская Россия будет окончательно разгромлена и русский народ попадёт в небывало тяжёлое германское рабство. Дальнейшие события показали, что я ошибался. Благодарение судьбе, что ошибся.
Но в 1941 году не ошибиться было трудно.

Значит, мне представлялось, что мой народ попадёт в рабство к гитлеровским немцам; причём какие-то куски земель русских будут отданы под начало мелких гитлеровских союзников, то есть румын и финляндцев. В рабском иге могут быть всё-таки свои оттенки большей или меньше тягостности. И в случае поражения Советов, усугубление или облегчение тягостности ига будет в значительной степени зависеть от сорта тех русских, которыми захотят воспользоваться победители.
Мне представлялось, что в тех кусках земли русской, которые будут отданы под контроль Финляндии, окажется, благодаря барону Маннергейму, добиться некоторого сносного отношения.
Отношения, которое принесёт счастье самой Финляндии в те послезавтрашние дни, когда русский народ в конце концов сбросит с себя чужеземное иго и когда каждому будет заплачено по делам его.
Об этом я и написал Маннергейму. О том, чтобы мне приехать к нему в его Финляндию. Не для войны — нет — но вот для того будущего, что мною изложено. Длинное письмо, на языке французском. К сожалению, не сохранился у меня черновик.

Маннергейм мне ответил, на языке русском, к чему его никто не принуждал. Письмом холодно корректным, из которого мне стало ясно, что теперь стал он врагом всего того русского, что есть на свете. И я тоже написал ему, теперь тоже на языке русском, что ничего не прошу и ничего не предлагаю. Оба эти письма помещены в числе приложений к настоящей главе; и из них нельзя не увидеть той враждебности, с которой в конце своей жизни Маннергейм стал смотреть на русскую Россию.
Я знаю, что жизнь Маннергейма имела свою историю; и история его собственной жизни связана с историей новой Финляндии.
Не считаю необходимым входить в рассужденья ни о собственной жизни Маннергейма, ни насчёт всей истории Финляндии, ни под шведской властью, ни под русской, ни в новые дни её независимости.
Сделалось то, что сделалось.
И самого Маннергейма я не осуждаю ни за какой оттенок его чувств к России, ибо чувства необязательны. Но для меня самого враждебность Маннергейма к моей России легла холодом и на наши личные с ним отношения. Степень этого холода, однако, была умеренной. Не морозной.

Осенью 1945 года — уже после конца войны и принадлежа к осколкам на войне побеждённых — барон Маннергейм проехал в Португалию.
Через Испанию. Через Сан Себастьян, где я живу.
О проезде Маннергейма я узнал лишь после того, как он уже проехал. Мне чрезвычайно захотелось увидеться с ним на его обратном пути, и я написал ему через финляндское здесь консульство.
Маннергейм ответил мне, как всегда, по-русски, и со шведским обозначением своего финляндского фельдмаршальства, «Marskalken av Finland». Письмо, которое тоже помещаю в числе приложений.
Письмо, по скрытому смыслу своему, грустное. По содержанию ж своему, скорее, дружественное; в сдержанной Маннергеймовской форме.
Увидеться мы с Маннергеймом больше не увиделись.
И, вопреки всему в годы Второй войны бывшему, мне это жаль.
За то хорошее, что в разные времен мне Маннергейм сделал, я ему благодарен.

Posts from This Journal by “Финляндия” Tag


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…