gistory (gistory) wrote,
gistory
gistory

Category:

"Их нравы"

Я уже писал о "проступке Клочкова", когда тот без суда и следствия лично расстрелял уснувшего в секрете бойца. Об этом случае я вспомнил, когда перечитывал "Волоколамское шоссе" Александра Бека. В третьей главе рассказывается, как главный герой, Баурджан Момыш-Улы приказал расстрелять пулеметчика Барамбаева за то, что тот во время учебной тревоги прострелил себе руку. Часть текста я спрячу, но его можно раскрыть.

- Аксакал, - тихо сказал Бозжанов по-казахски.
Аксакал в буквальном переводе - седая борода; так называют у нас старшего в роде, отца. Так иногда звал меня Бозжанов.
Я взглянул на Бозжанова. Доброе круглое лицо его было сейчас расстроенным.
- Аксакал... В роте чрезвычайное происшествие: сержант Барамбаев прострелил себе руку.
- Барамбаев?
- Да...
Показалось, кто-то стиснул мне сердце. Сразу все заболело: грудь, шея, живот. Барамбаев был, как и я, казах - казах с умелыми руками, командир пулеметного расчета, тот самый, которого я не дождался.
- Что ты с ним сделал? Убил?
- Нет... Перевязал и...
- И что?
- Арестовал и привел к вам.


[Spoiler (click to open)]
- Где он? Давай его сюда!
Так... В моем батальоне появился, значит, первый предатель, первый
самострел. И кто же? Эх, Барамбаев!..
Медленно переступая, он вошел. В первый момент я не узнал его.
Посеревшее и словно обмякшее лицо казалось застывшим, как маска. Такие
лица встречаются у душевнобольных. Забинтованную левую руку он держал на
весу; сквозь марлю проступила свежая кровь. Правая рука дернулась, но,
встретив мой взгляд, Барамбаев не решился отдать честь. Рука боязливо
опустилась.
- Говори! - приказал я.
- Это, товарищ комбат, я сам не знаю как... Это нечаянно... Я сам не
знаю как.
Он упорно бормотал эту фразу.
- Говори.
Он не услышал от меня ругательств, хотя, должно быть, ждал их. Бывают
минуты, когда уже незачем ругаться. Барамбаев сказал, что, побежав в лес,
он споткнулся, упал, и винтовка выстрелила.
- Вранье! - сказал я. - Вы трус! Изменник! Родина таких уничтожает!
Я посмотрел на часы: было около трех.
- Лейтенант Рахимов!
Рахимов был начальником штаба батальона. Он встал.
- Лейтенант Рахимов! Вызовите сюда красноармейца Блоху. Пусть явится
немедленно.
- Есть, товарищ комбат.

- Через час с четвертью, в шестнадцать ноль-ноль, постройте батальон на поляне у этой опушки... Все. Идите! - приказал я Рахимову.
- Что вы хотите со мной сделать? Что вы хотите со мной сделать? - торопливо, словно боясь, что не успеет сказать, заговорил Барамбаев.
- Расстреляю перед строем!
[Spoiler (click to open)]
Барамбаев упал на колени. Его руки, здоровая и забинтованная,
измаранная позорной кровью, потянулись ко мне.
- Товарищ комбат, я скажу правду!.. Товарищ комбат, это я сам... это я
нарочно.
- Встань! - сказал я. - Сумей хоть умереть не червяком.
- Простите!
- Встань!
Он поднялся.
- Эх, Барамбаев, Барамбаев! - мягко произнес Бозжанов. - Скажи, ну что
ты думал?
Мне на мгновение показалось, что я сам это сказал: будто вырвалось то,
чему я приказал: "Молчи!"
- Я не думал... - бормотал Барамбаев. - Ни одной минуты я не думал!.. Я
сам не знаю как.
Он опять цеплялся, как за соломинку, за эту фразу.
- Не лги, Барамбаев! - сказал Бозжанов. - Говори комбату правду.
- Это правда, это правда... Потом гляжу на кровь, опомнился: зачем это
я? Черт попутал... Не стреляйте меня! Простите, товарищ комбат!
Может быть, в этот момент он действительно говорил правду. Может быть,
именно это с ним и было: затмение рассудка, мгновенная катастрофа
подточенной страхом души.
Но ведь так и бегут с поля боя, так и становятся преступниками перед
Отечеством, нередко не понимая потом, как это могло случиться:

Я сказал Бозжанову:
- Вместо него Блоха будет командиром отделения. И это отделение, люди, с которыми он жил и от которых бежал, расстреляют его перед строем.
Бозжанов наклонился ко мне и шепотом сказал:
- Аксакал, а имеем ли мы право?
- Да! - ответил я. - Потом буду держать ответ перед кем угодно, но через час исполню то, что сказал.
А вы подготовьте донесение.
[Spoiler (click to open)]
Запыхавшись, в блиндаж вошел красноармеец Блоха. Пошмыгивая носом,
двигая светлыми, чуть намеченными бровями, он не совсем складно доложил,
что явился.
- Знаешь, зачем я тебя вызвал? - спросил я.
- Нет, товарищ комбат.
- Посмотри на этого... Узнаешь?
Я указал на Барамбаева.
- Эх, ты!.. - сказал Блоха. В голосе слышались и презрение и жалость. -
И морда какой-то поганой стала!
- Расстреляете его вы, - сказал я, - ваше отделение...
Блоха побледнел. Вздохнув всей грудью, он выговорил:
- Исполним, товарищ комбат.
- Вас назначаю командиром отделения. Подготовьте людей вместе с
политруком Бозжановым.
Подойдя к Барамбаеву, я сорвал с него знаки различия и красноармейскую
звезду.
Он стоял с посеревшим, застывшим лицом, уронив руки.

В назначенное время, ровно в четыре, я вышел к батальону, выстроенному в виде буквы "П". В середине открытой, не заслоненной людьми линии стоял в шинели без пояса, лицом к строю, Барамбаев.
- Батальон, смирно! - скомандовал Рахимов.
В тиши пронесся и оборвался особенный звук, всегда улавливаемый ухом командира: как одна, двинулись и замерли винтовки.
В омраченной душе сверкнула на мгновение радость. Нет, это не толпа в шинелях, это солдаты, сила, батальон.
- По вашему приказанию батальон построен! - четко отрапортовал Рахимов.
В этот час, на этом русском поле, где стоял перед строем человек с позорно забинтованной рукой, без пояса и без звезды, каждое слово - даже привычная формула рапорта - волновало души.
- Командир отделения Блоха! Ко мне с отделением! - приказал я.
В молчании шли они через поле - впереди невысокий Блоха и саженный Галлиулин, за ними Мурин и дежуривший вчера у пулемета Добряков, - шли очень серьезные, в затылок, в ногу, не отворачивая лиц от бьющего сбоку ветра, невольно стараясь выть подтянутыми под взглядами сотен людей.
Но они волновались.
Блоха скомандовал: "Отделение, стой!" Винтовки единым движением с плеч опустились к ноге; он посмотрел на меня, забыв доложить. Я сам шагнул к нему, взял под козырек. Он ответил тем же и не совеем складно выговорил, как требуется по уставу, что явился с отделением.
Вы спросите: к чему это, особенно в такой час? Да, именно в этот час я каждой мелочью стремился подчеркнуть, что мы армия, воинская часть.
Став в одну шеренгу, отделение по команде повернулось к строю.
Я сказал:
- Товарищи бойцы и командиры! Люди, что стоят перед вами, побежали, когда я крикнул: "Тревога!" - и подал команду: "В ружье!" Через минуту, опомнившись, они вернулись. Но один не вернулся - тот, кто был их командиром. Он прострелил себе руку, чтобы ускользнуть с фронта. Этот трус, изменивший Родине, будет сейчас по моему приказанию расстрелян. Вот он!
[Spoiler (click to open)]
Повернувшись к Барамбаеву, я указал на него пальцем. Он смотрел на
меня, на одного меня, выискивая надежду.
Я продолжал:
- Он любит жизнь, ему хочется наслаждаться воздухом, землею, небом. И
он решил так: умирайте вы, а я буду жить. Так живут паразиты - за чужой
счет.
Меня слушали не шелохнувшись.
Сотни людей, стоявшие передо мной, знали: не все останутся жить, иных
выхватит из рядов смерть, но все в эти минуты переступали какую-то черту,
и я выражал словами то, что всколыхнулось в душах.
- Да, в бою будут убитые. Но тех, кто погибнет как воин, не забудут на
родине. Сыны и дочери с гордостью будут говорить: "Наш отец был героем
Отечественной войны!" Это скажут и внуки и правнуки. Но разве мы все
погибнем? Нет. Воин идет в бой не умирать, а уничтожать врага. И того,
кто, побывав в боях, исполнив воинский долг, вернется домой, того тоже
будут называть героем Отечественной войны. Как гордо, как сладко это
звучит: герой! Мы, честные бойцы, изведаем сладость славы, а ты (я опять
повернулся к Барамбаеву)... ты будешь валяться здесь, как падаль, без
чести и без совести. Твои дети отрекутся от тебя.
- Простите... - тихо выговорил Барамбаев по-казахски.
- Что, вспомнил детей? Они стали детьми предателя. Они будут стыдиться
тебя, будут скрывать, кто был их отец. Твоя жена станет вдовой труса,
изменника, расстрелянного перед строем. Она с ужасом будет вспоминать тот
несчастный день, когда решилась стать твоей женой. Мы напишем о тебе на
родину. Пусть там все узнают, что мы сами уничтожили тебя.
- Простите... Пошлите меня в бой...
Барамбаев произнес это не очень внятно, но почувствовалось: его
услышали все.
- Нет! - сказал я. - Все мы пойдем в бой! Весь батальон пойдет в бой!
Видишь этих бойцов, которых я вызвал из строя? Узнаешь их? Это отделение,
которым ты командовал. Они побежали вместе с тобой, но вернулись. И у них
не отнята честь пойти в бой. Ты жил с ними, ел из одного котелка, спал
рядом, под одной шинелью, как честный солдат. Они пойдут в бой. И Блоха и
Галлиулин, и Добряков, и Мурин - все пойдут в бой, пойдут под пули и
снаряды. Но сначала они расстреляют тебя - труса, который удрал от боя!
И я произнес команду:
- Отделение, кру-гом!
Разом побледнев, бойцы повернулись. Я ощутил, что и у меня похолодело
лицо.
- Красноармеец Блоха! Снять с изменника шинель!
Блоха сумрачно подошел к Барамбаеву. Я увидел: его, Барамбаева,
незабинтованная правая рука поднялась и сама стала отстегивать крючки. Это
поразило меня. Нет, у него, который, казалось бы, сильнее всех жаждал
жить, не было воли к жизни - он безвольно принимал смерть.
Шинель снята. Блоха отбросил ее и вернулся к отделению.
- Изменник, кругом!
Последний раз взглянув с мольбой на меня, Барамбаев повернулся
затылком.
Я скомандовал:
- По трусу, изменнику Родины, нарушителю присяги... отделение...
Винтовки вскинулись и замерли. Но одна дрожала. Мурин стоял с белыми
губами, его прохватывала дрожь.
И мне вдруг стало нестерпимо жалко Барамбаева.
От дрожащей в руках Мурина винтовки словно неслось ко мне: "Пощади его,
прости!"
И люди, еще не побывавшие в бою, еще не жестокие к трусу, напряженно
ждавшие, что сейчас я произнесу: "Огонь!", тоже будто просили: "Не надо
этого, прости!"
И ветер вдруг на минуту стих, самый воздух замер, словно для того,
чтобы я услышал эту немую мольбу.
Я видел широченную спину Галлиулина, головой выдававшегося над
шеренгой. Готовый исполнить команду, он, казах, стоял, целясь в казаха,
который тут, далеко от родины, был всего несколько часов назад самым ему
близким. От его, Галлиулина, спины доходило ко мне то же: "Не заставляй!
Прости!"
Я вспомнил все хорошее, что знал о Барамбаеве, вспомнил, как бережно и
ловко, словно оружейный мастер, он собирал и разбирал пулемет, как я
втайне гордился: "Вот и мы, казахи, становимся народом механиков".
...Я не зверь, я человек. И я крикнул:
- Отставить!
Наведенные винтовки, казалось, не опустились, а упали, как чугунные. И
тяжесть упала с сердец.
- Барамбаев! - крикнул я.
Он обернулся, глядя спрашивающими, еще не верящими, но уже
загоревшимися жизнью глазами.
- Надевай шинель!
- Я?
- Надевай... Иди в строй, в отделение!
Он растерянно улыбнулся, схватил обеими руками шинель и, надевая на
ходу, не попадая в рукава, побежал к отделению.
Мурин, добрый очкастый Мурин, у которого дрожала винтовка, незаметно
звал его кистью опущенной руки: "Становись рядом!", а потом по-товарищески
подтолкнул в бок. Барамбаев снова был бойцом, товарищем.
Я подошел и хлопнул его по плечу:
- Теперь будешь сражаться?
Он закивал и засмеялся. И все вокруг улыбались. Всем было легко...
Вам тоже, наверное, легко? И те, кто будет читать эту повесть, тоже,
наверное, вздохнут с облегчением, когда дойдут до команды: "Отставить!"
А между тем было не так. Это я увидел лишь в мыслях: это мелькнуло, как
мечта.
Было иное.

...Заметив, что у Мурина дрожит винтовка, я крикнул:

- Мурин, дрожишь?
Он вздрогнул, выпрямился и плотнее прижал приклад; рука стала твердой. Я повторил команду:
- По трусу, изменнику Родины, нарушителю присяги... отделение... огонь!
И трус был расстрелян.
Судите меня!
Когда-то моего отца, кочевника, укусил в пустыне ядовитый паук. Отец был один среди песков, рядом не было никого, кроме верблюда. Яд этого паука смертелен. Отец вытащил нож и вырезал кусок мяса из собственного тела - там, где укусил паук.
Так теперь поступил и я - ножом вырезал кусок из собственного тела.
Я человек. Все человеческое кричало во мне: "Не надо, пожалей, прости!" Но я не простил.
Я командир, отец. Я убивал сына, но передо мной стояли сотни сыновей. Я обязан был кровью запечатлеть в душах: изменнику нет и не будет пощады!
Я хотел, чтобы каждый боец знал: если струсишь, изменишь - не будешь прощен, как бы ни хотелось простить.
Напишите все это - пусть прочтут все, кто надел или готовится надеть солдатскую шинель. Пусть знают: ты был, быть может, хорош, тебя раньше, быть может, любили и хвалили, но каков бы ты ни был, за воинское преступление, за трусость, за измену будешь наказан смертью.

Эти события происходят примерно в середине октября, после прорыва немцев под Вязьмой. Приказ "О фактах подмены воспитательной работы репрессиями" №0391 за подписью Сталина выходит 4 октября 1941 г. А 23 ноября 1941 года в 34А выходит повторный аналогичный приказ, в котором разбираются случаи самоуправства и самосуда.

Один из случаев, которые перечислены в приказе, очень похож: "Старшина 3 роты 759 сп Менделов, проверяя посты в ночное время, применил провокационный метод: на небольшом расстоянии до поста сержанта Лебедева крикнул: "Русь, сдавайся!", Лебедев растерялся и бросил винтовку, за что был расстрелян без суда и следствия."
"Приказываю:
Военному Прокурору Армии предавать суду Военного Трибунала предавать суду командиров и политработников, применяющих незаконную практику незаконных репрессий, унижающую звание воина Красной Армии.
О всех фактах самосудов и незаконных расстрелов немедленно докладывать Военному Совету Армии".

Обращу внимание, что этот приказ был в 34А, а не в 16А, хотя возможно, что и 16А был аналогичный приказ.
Возможно, что командование 316 сд считало такие воспитательные методы вполне приемлемыми и не давало хода докладам о самосудах. Самострельщики и дезертиры были "клиентами" Особых Отделов, по их поводу 2 августа был выпущен отдельный приказ ГКО-377сс где прямо говорится о лицах наносящих себе умышленные ранения, разрешалось их арестовывать, а необходимых случаях расстреливать на месте как дезертиров.
Особый Отдел в 316 "Панфиловской" дивизии был и весьма активно действовал, о чем свидетельствуют награды его бойцов, которые уже в ноябре 1941 года исполняли роль своеобразного заградотряда.
Почему Баурджан Момыш-Улы не передал Барамбаева в ОО и более того, заставил его расстреливать своих же бойцов - загадка. Повторюсь, что возможно, он был уверен, что за это ему ничего не будет.

В ОБД "Мемориал" в октябре 1941 года встречается только один Барабаев. Судя по записи он пропал без вести Нельзя утверждать, что это тот самый Барамбаев, а не его однофамилец.

Tags: 1941, Панфиловцы
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments