gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Next Entry
Борис Ефимов о Кривицком
gistory, Gistory_ru
gistory
Первоисточник я пока не нашел, скорее всего это какая то книга воспоминаний Бориса Ефимова. Текст взят тут.

ОН ЗАИКАЛСЯ, НО ЕГО ВНИМАТЕЛЬНО СЛУШАЛИ

Борис Ефимов

Каждого, кто хотя бы самое короткое время общался с заикающимся Александром Кривицким, слушал его две-три острые, безупречным литературным языком сказанные реплики, неожиданное оригинальное суждение, веселый и смелый парадокс, – все это сразу привлекало к этому человеку интерес. В полемике, будь то серьезной или шутливой, он был непобедим. Сколько раз мне пришлось быть свидетелем того, как он «укладывал на обе лопатки» весьма достойных соперников, зубастых оппонентов. Огромная разносторонняя эрудиция, энциклопедические знания в литературе и истории, особенно военной, какая-то удивительная «оперативность» доводов и аргументов сочетались в нем с истинно «дьявольской» находчивостью, с неотразимостью точного и хлесткого сарказма.



– Какой острый язык, – говаривали, бывало, побитые оппоненты. – С ним только свяжись... Умен. Чертовски умен.

Умный, но злой. Злой, но умный. Таково было расхожее мнение о Кривицком. Расхожее, но, на мой взгляд, поверхностное: Саша Кривицкий вовсе не был злым человеком. Ему были свойственны настоящая доброта, искреннее участие и готовность помочь в беде. При этом мог он быть и беспощадно резким, когда сталкивался с лицемерием, черствостью, приспособленчеством, пошлостью. Тогда его обычно добродушно-иронический взгляд из-под стекол очков становился колючим и действительно злым.

Эта была, конечно, незаурядная личность. Своеобразная. Яркая. С четкими, твердыми принципами, взглядами и вкусами, свободная от каких-либо догматических шор. Юмор, ирония Кривицкого, меткие решительные высказывания и характеристики, весь его стиль отражали живой, независимый ум, на редкость самостоятельное, не отягощенное «общепринятыми» трафаретами мышление.

Врожденный дефект речи, заикание, заставлял Кривицкого избегать публичных выступлений, в тесном же кругу, в деловой или товарищеской беседе, он нисколько не мешал убедительности и доходчивости его слов, даже придавал им некоторое забавное обаяние.

«Помню, что я заика, и пафос – не моя стихия», – говорит военный корреспондент Гурский в повести Константина Симонова. Между прочим, Гурский – мастерски вылепленный писателем образ, в котором все, кто был знаком с Кривицким, без труда узнавали самые характерные его черты – и манеру говорить, и веселую иронию, и «злой язык», и личную отвагу. Кривицкого единодушно признавали прототипом Гурского. Кстати, мне довелось видеть забавную надпись, сделанную Симоновым на подаренной Кривицкому книге с упомянутой повестью: «Прототипу от просто типа. Саше Кривицкому от Кости Симонова».

Мне хочется привести маленький отрывок из повести Симонова, о которой идет речь. Дело происходит в тылу врага, в штабе партизанского отряда. Гурский говорит партизанскому командиру:

«– Я знаю, какие ты давал приказания, когда мы с Люсиным ходили там, у тебя, на оп-перацию, – б-беречь и прикрывать с-собой...

– Да. Ну и что же?

– Это неп-правильно. Человек не вправе соглашаться на то, чтобы его п-прикрывали грудью. Самое б-большее, что он сможет написать, – это автобиографию п-под заголовком “Как меня с-спасали”».

И мне думается, что в этих словах Гурского отражена нравственная позиция корреспондентского поведения на фронте самого Кривицкого и в равной мере Симонова.

Кстати сказать, эти два замечательных человека тесно связаны между собой в моих воспоминаниях. Надо знать, как много значили они друг для друга, с полуслова понимали один другого в абсолютной уверенности, что Симонов никогда не подведет Кривицкого, а Кривицкий Симонова. Я знаю, как считался Симонов с мнением Кривицкого во всех своих литературных, редакционных, театральных и других делах.

Приведу маленький, но запомнившийся мне эпизод. Как-то мне позвонил Кривицкий:

– Б-Боря! У меня к вам серьезное предложение. Б-берите под ручку Раису, и мы вместе с женами двинемся в МХАТ на премьеру симоновской пьесы «Чужая тень». Мы за вами заедем.

В последнем антракте мы в фойе подошли к Симонову.

– Ну, Константин Михайлович, – заговорил я, – большое, большое спасибо. Смотрится с большим интересом.

Я хотел прибавить еще какие-то приятные слова, но вдруг заметил, что Симонов меня совершенно не слушает, взор его был устремлен на Кривицкого. Я тоже стал смотреть на него. Кривицкий молчал. Симонов ждал. Наконец Кривицкий сказал:

– Пьеса явно наспех написана.

После некоторой паузы Симонов сумрачно ответил:

– Саша, ты знаешь, при каких обстоятельствах я взялся писать эту пьесу и по чьему заданию.

– Знаю, Костя, знаю, – сказал Кривицкий. – И надо признать по справедливости, что ты, в общем, с этим почетным заданием справился.

Он немного помолчал, а потом мы услышали немногословный, но предельно точный анализ пьесы и спектакля. Я видел, как внимательно слушал его Симонов, и было ясно, что для него это мнение было безусловно авторитетным, одновременно дружеским и объективным.

И еще несколько слов о «Гурском». В новой повести Симонова я не без некоторого удивления прочел, что военный корреспондент Гурский, собирая злободневный материал для своей газеты, погиб на переднем крае... При очередной встрече с Кривицким я не удержался и спросил:

– Что это, Саша, Симонов вдруг вздумал отправить вас на тот свет?

Спросил и тут же пожалел об этом, ожидая иронического колкого ответа, который не замедлил последовать:

– Б-Боря, – заговорил Кривицкий со сдержанным раздражением (видно, я не первый приставал к нему с этим вопросом). – Все дело в том, что Симонов писал не биографию товарища Кривицкого, а самостоятельное художественное произведение, в котором автор имеет право распоряжаться судьбами героев по своему усмотрению, не спросясь своих знакомых. М-может быть, вы заметили, что так поступали Пушкин, Гоголь, Чехов, Бальзак и некоторые другие литераторы.

– Да, да, Саша, – заторопился я. – Пусть будет товарищу Гурскому царство небесное. Главное, что его прототип жив-здоров.

И мы оба засмеялись.

... Познакомился я с Кривицким незадолго до начала Великой Отечественной в редакции центральной военной газеты «Красная звезда», куда меня пригласил на работу ее редактор знаменитый Давид Ортенберг. На мне в ту пору еще лежала отметина брата «врага народа», но мои рисунки уже печатала газета «Труд», на что, как я понимал, было дано высочайшее соизволение. Много позже для меня стало очевидно, что я был возвращен к своей деятельности в печати одновременно с вынесением смертного приговора моему брату. Взаимосвязь и странное совпадение этих двух фактов недоступны пониманию нормального человека, но целиком в характере т о г о, кто тогда решал судьбы людей.

Мне пришлась по душе дружная, товарищеская атмосфера, царившая в редакции «Красной звезды», которая после отъезда моей семьи в далекий тыл стала моим домом (это называлось «перейти на казарменное положение»). А ближе всего я подружился с секретарем редакции Германом Копылевым, писателем Василием Гроссманом и... Сашей Кривицким.

Кривицкий занимал в газете должность заведующего литературным отделом, но функции его были гораздо шире – фактически он являлся авторитетным консультантом по самым разнообразным, подымавшимся на страницах газеты проблемам. Был автором многих передовых статей. Мне, в частности, запомнилась интересная, построенная на историческом материале статья, связанная с введением в Красной Армии погон вместо привычных «кирпичиков», «шпал» и «ромбов». Он часто выезжал на фронты и, подобно «Гурскому», летал в тыл врага, где действовали партизаны. Из всех его напечатанных в «Звездочке» корреспонденций наибольшую известность получил очерк о подвиг 28 панфиловцев у деревни Дубосеково, ценою жизни не позволивших пробиться к Москве группе немецких танков.

Этот очерк перепечатали другие газеты, а вскоре по указанию сверху был издан массовым тиражом в виде отдельной брошюры. Подвиг 28 бойцов дивизии генерала Панфилова стал легендарным, как и вошедшие во все хрестоматии слова возглавлявшего их политрука Клочкова: «Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва...»

К этому надо, однако, добавить то, о чем Кривицкий поведал только близким друзьям. По каким-то редакционным делам он был принят начальником Главного политического управления армии секретарем ЦК А. Щербаковым. Поговорив о делах, Щербаков неожиданно спросил:

– Скажите, товарищ Кривицкий. Из вашего очерка следует, что все 28 панфиловцев погибли. Кто мог вам поведать о последних словах политрука Клочкова?

– Никто не поведал, – напрямик ответил Кривицкий. – Но я подумал, что он должен был сказать нечто подобное, Александр Сергеевич.

Щербаков долго молча смотрел на Кривицкого и наконец, сказал:

– Вы очень правильно сделали, товарищ Кривицкий.

По наблюдению Саши, сказал он это с явной неохотой. Ведь ни для кого не было секретом, что Александр Сергеевич недолюбливает национальность, к которой принадлежал Кривицкий. Но, видимо, в данном случае он не мог не признать подлинно публицистическое и пропагандистское озарение, вдохновившее автора очерка о 28 панфиловцах.

Вместе с тем надо сказать, что сразу после опубликования знаменитого очерка не обошлось без сомнений и споров. Помню, я как-то зашел в крохотный кабинет Кривицкого в редакции, желая, как обычно, посидеть у него, «потрепаться», и застал там целое общество – Гроссмана, Дангулова, Высокоостровского, еще кого-то из литературной «команды» газеты. Сидел тут и Александр Твардовский. Шел как раз горячий разговор о панфиловцах.

– А-а, Б-Боря, заходите, заходите, – сказал Кривицкий и почему-то счел нужным, обращаясь к Твардовскому:

– А это, Александр Трифонович, наш Борис Ефимов. Вы, конечно, знаете его кари...

– Ну и х...рен с ним, – мрачно оборвал его Твардовский.

Саше стало, видимо, неловко, и он быстро заговорил, продолжая беседу:

– Так вот, что бы вы тут ни говорили, можете с-сомневаться сколько вам угодно, а вот эта дерьмовая книжонка (он потряс в воздухе брошюрой о подвиге панфиловцев) через двадцать пять лет будет п-первоисточником, да, да, п-первоисточником!

... Между тем в октябре 41-го года гитлеровский «Тайфун» неудержимо рвался вперед, преодолевая мужественное сопротивление наших войск, и угроза столице стала вполне реальной. В связи с этим «наверху» было принято решение создать оперативные группы редакций «Правды», «Известий» и «Красной звезды», чтобы «в случае чего», иными словами, в случае взятия Москвы немцами, обеспечивать выход этих газет в Куйбышеве (ныне Самаре). В оперативную группу «Красной звезды» были включены и мы с Кривицким. Выехали мы из Москвы 16 октября и после целой недели невеселого, изнурительного пути приехали в Куйбышев. Однако тут нас уже ожидала телеграмма Ортенберга с приказанием Кривицкому и Ефимову немедленно вернуться в Москву. Редактор, вероятно, спохватился, что в такой острый момент лишил газету самого оперативного и безотказного автора передовых статей. Возможно, требовалась на страницах «Звездочки» и злободневная смешная карикатура. Так или иначе, но помню, как мы с Сашей в полном дорожном снаряжении сидели в гостинице в томительном ожидании телефонного звонка для выезда на аэродром. Надо признаться, слухи о том, что вокруг Москвы, на трассе, соединяющей столицу с Куйбышевым, летают немецкие истребители, отнюдь не способствовали радужному настроению. Ночью звонок последовал. Управление делами Совнаркома сообщало, что ввиду перегруженности самолета редакции «Красной звезды» может быть предоставлено только одно место. Сомнений в выборе не было: полетел Кривицкий. Я вернулся в Москву несколько позже, поездом, в одном купе с Ильей Эренбургом.

Редакцию «Красной звезды» я застал уже не на прежнем месте, т. е. не в здании Центрального театра Красной Армии, а на пятом этаже редакции «Правды» на улице Правды. И был несказанно рад снова встретиться с Сашей, с Гроссманом, Копылевым и даже с суровым Ортенбергом.

А впереди было еще три года страшной войны...

Закончить этот очерк мне приходится на печальной ноте: так распорядилась судьба, что на мою долю выпало провожать в свое время в последний путь обоих – сначала Симонова, а через два года после него и Кривицкого. Вечная им память.

И бережно храню я двухтомник военных дневников Константина Симонова с шутливой надписью автора: «Дорогому Борису Ефимовичу, одинаково мужественному в дни войны и в дни мира, на фронте и в ЦДЛ. Ваш Константин Симонов. 24.V. 77.»

И еще бережно храню я маленькую книжечку о подвиге 28 панфиловцев с авторской надписью: «Дорогому Боречке Ефимову – хорошему человеку с милым сердцем и веселым характером. 21 декабря 1942 года. А. Кривицкий».


Posts from This Journal by “Панфиловцы” Tag

  • Расстреливать на месте

    Ранее я ошибочно утвержал, что к 15 октября практики расстрела на месте не было, а напротив, выполнялись долгие бюрократические процедуры. Однако,…

  • Панфиловец в "Коммунарке"

    На сайте Коммунарки обнаружился: Киселев Прокофий Семенович. Род.1912, с.Тюп Тюпского р-на Иссык-Кульской обл. Киргизской ССР; русский, б/п, обр.…

  • И снова о...

    Оригинал взят у twower в И снова о... Вчера в одном из павильонов "Армия-2017" присутствовал на лекции Н. В. Илиевского…

  • И снова Добробабин

    Как оказалось, «Городской методический центр Департамента образования города Москвы» выпустил мтодическое пособие, в котором фактически…

  • Я горжусь такой славной смертью своего мужа

    Полный текст письма Гундиловича и воспоминания Нины Клочковой Наконец я добрался до оригинала письма Гундиловича, которое он написал жене Клочкова -…

  • Момыш-Улы про приказ 0428

    В комментариях мне указали на роман-диалог «Истина и легенда» который подан как интервью с Момыш-Улы. Среди прочего автор спрашивает его…

  • Панфиловские парадоксы

    ... Пехотные общевойсковые начальники не заботятся о приданной им артиллерии и оставляют ее действовать самостоятельно. В боях под Спасс-Рюховское и…

  • Угроза расстрела и гибель

    UPD. Как-то выпала из внимания очевидная вещь - местоположение штаба 316 сд. 15 ноября перед планировавшимся наступлением на Волоколамск, штаб был в…

  • Политрук Георгиев

    Петр Логвиненко: "С маленькой фотокарточки на меня глядели спокойные, открытые глаза. Я посмотрел на Георгиева — его взор оставался таким…


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…

  • 1
Вот "эта книга" и стала "первоисточником"...

что характерно - ВНИМАТЕЛЬНО прочел все три ваши заметке о Кривицком и при анализе не смог не отметить странное - даже весьма хвалебное замечание Ефимова при попытке анализа путем концентрации\отсечения показывает Кривицкого отъявленным лжецом, позером и подонком...

и, замечу, интриганом высшей пробы с феерическим ЧСВ, коего он и не думал стесняться и\или прятать...

отдельно замечу - явно и очень отчетливо просматривается желание субжем славы, почета и жизненных благ вот прямо ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС.
ЛЮБОЙ ценой.

не навязываю свое мнение, но - "дрянь-человек" (с)

Edited at 2016-12-11 05:16 pm (UTC)

А я почему-то неплохо к нему отношусь. Возможно это своего рода "Стокгольмский синдром"

Кривицкий был очень талантливый человек и очень тонко чувствовал момент и то, что нужно выдать в этот момент.

т.е. Симонов, как почитатель таланта Кривицкого, верил в эту историю. Так можно понять?
Я с одним юзером обсуждал это дело неск. недель назад.. возможно он еще подтянется :)

Симонов, в отличии от отважного Кривицкого, был сам на самом передке. Как он мог в это поверить? Да и вкус у Симонова был хороший.

я думю вы идеализируете Симонова.. подождем до завтра, пусть этот камрад выскажется сам :) У него классно получается!

отсюда:
Б.Ефимов, Десять десятилетий. О том, что видел, пережил, запомнил. — М.: Вагриус, 2000. — 636 c. — ISBN 5-264-00438-2.
В сети есть текст.

Edited at 2016-12-12 10:49 am (UTC)

Симонов в своих дневниках "Разные дни войны" упоминает Кривицкого всего два-три раза. Того же Коротеева намного чаще. Правда, при описании своей встречи с ЗК в Бухаресте Симонов называет его своим "близким товарищем по КЗ" - "Мы подъехали поближе и увидели знакомые лица тех, кто стоял на грузовике и разбрасывал газеты. Среди них – одного из самых близких моих товарищей по «Красной звезде», Александра Кривицкого."(С) http://www.croquis.ru/3338.html

а девушку сколько раз? - Наталья Боде кажется.. Вот тото и оно .9

Мдя... "Дальше встал вопрос о формировании руководящей команды в «Литгазете». Ещё осенью 1949 года Фадеев предлагал первым заместителем главного редактора «ЛГ» сделать А.Михалевича, до этого работавшего в газете «Правда Украины», в ответстсекретари позвать из радиокомитетаП.Пронина, а ключевые отделы доверить корреспонденту «Правды» во Франции Юрию Жукову и бывшей сотруднице Агитпропа ЦК Евгении Ковальчик.
Понятно, что Симонов видел руководство газеты несколько иным. Он хотел на первые роли выдвинуть тех людей, с кем уже успел сработаться в журнале «Новый мир» и кому безоговорочно доверял. А в этом плане ему ближе других был Александр Кривицкий. С ним писатель сдружился ещё в войну. И это ему он в конце 40-х годов доверил всю текущую деятельность в «Новом мире». Ещё Симонов хотел из журнала в «ЛГ» перетащить публициста Бориса Агапова.
Будучи прагматиком, Симонов понимал, что вряд ли позволят Кривицкого сделать первым заместителем. Заместителя следовало искать в кругах, близких партаппарату. Симонов неплохо знал почти всех сотрудников Агитпропа ЦК. Но к большинству из них доверия он не испытывал..."(С) http://www.litrossia.ru/archive/item/7884-ambitsioznyj-master-intrig-i-kompromissov

– Так вот, что бы вы тут ни говорили, можете с-сомневаться сколько вам угодно, а вот эта дерьмовая книжонка (он потряс в воздухе брошюрой о подвиге панфиловцев) через двадцать пять лет будет п-первоисточником, да, да, п-первоисточником!(с)
Мизерабль, блё.

Сволочь поганая

Не стоит впадать в крайности.

Но про "бомбу в будущее" Исаев прав.

Люди с хорошо подвешенными языками нужны. Это талант. Они пишут так, что ими написанное откладывается в памяти, не в пример чему-то реальному, но написанному плохо. И Гуров, прототип Кривицкого в ЖиВ Симонова, реально симпатичный персонаж.

Но с "28" сейчас виноваты именно те, кто тащат это как есть, без переосмысления. Они же понимают теперь насколько тема ВОВ стала для нас сакральной. И насколько эта тема используется для расшатывания нашего сознания и идентичности (мог Кривицкий предполагать развал Союза?). И, исходя в том числе из корыстных побуждений, они приступат к сакрализации несакрализуемого. А это аннигиляция.

Так что жёстко спрашивать с Кривицкого нужно, но без оскорблений. Человек давал материал, и вполне мог тогда считать, что поступает как лучше. Ну на самом деле, редко что у нас описано литературным языком с точки зрения монументального героизма. Я вот сейчас вспоминаю В. Леонова как они брали Крестовый. Там наш богатырь, борец Иван Власов поднял крепление для колючей проволки, чтобы нашим легче и быстрей было прорваться к немцам. И он держал её после попадания нескольких пуль, а после боя сказал командиру, что раз победа за нами, то и погиб он не зря. Но такие "монументальные" образы наперечёт — а ведь они неслучайно наиболее привлекательны.

А вот с Гоблина, Шальопы, Мединского спрашивать необходимо. За оскорбления, трусость, нечистоплотность, корысть, беспринципность.

И дезавуировать "28" можно и нужно, замещая убранное чем-то другим, хотя бы тем же "Волоколамским шоссе", настоящим литературным памятником Битве под Москвой. Тут можно отдать должное тем же Исаеву и Белашу, что они выдают грамотные и разборы на эту тему, т.е. они не только критикуют, но и предлагают.

Резюмируя. Тема непростая. С "мифами", "легендами", "мемами" всегда так (хе-хе, см. религии и религиозные войны). Но глупо ругаться ни к чему. Я вами услышан?

Мединский - это Кривицкий сегодня, а в дырявой биографии Кривицкого, мне кажется, может найтись много "прекрасного"
Для примера -
"..Дело было в Свердловске, где находились эвакуированные семьи сотрудников газеты, в том числе жена Кривицкого. Однажды ее срочно вызвали к большому воинскому начальнику.
- Это ваш муж пишет в «Красной звезде» на военно-исторические темы? – спросил тот.
- Мой.
- Вы не первая жена Кривицкого? – продолжал допытываться начальник.
- Как не первая? Первая! – ничего не понимая, пролепетала женщина.
- Дело в том, что я служил с вашим мужем еще в империалистическую войну. Я, конечно, тянул лямку нижнего чина, а он уже тогда был генералом, командовал бригадой. Солдаты его похваливали. В советское время я о нем ничего не слышал, а вот сейчас интересные статьи пишет.
- Мой муж не мог служить в царской армии, да еще генералом, – робея под вопрошающим взглядом собеседника, сказала женщина, – он был тогда младенцем, а сейчас он батальонный комиссар.
- Позвольте, – возразил начальник, – это ведь он, ваш муж, пишет статьи в «Красной звезде» на темы военной истории?
- Не знаю, – в полном отчаянии произнесла супруга батальонного комиссара, готовая отказаться от любых фактов жизни, лишь бы не числиться женой ветерана Первой мировой.
- У меня все, – раздосадованно сказал начальник. – Идите.
А вечером в окружном Доме Красной Армии появилась афиша, приглашавшая на лекции о гвардии и воинской чести «по статьям генерал-лейтенанта А. Кривицкого в газете «Красная звезда».
Более того, получив назначение в Москву, этот воинский начальник из Свердловска не преминул зайти в редакцию, чтобы повидаться с генералом Кривицким. И каково же было удивление старого служаки, когда он узнал, что автор так понравившихся ему статей о гвардии и воинской чести – совсем еще молодой человек.
Справедливости ради надо сказать, что военные в семье краснозвездовца Кривицкого все-таки были. Один его брат учился в юнкерском Владимирском училище, был выпущен прапорщиком, а в действующей армии получил чин поручика. Другой был комиссаром бригады в Первой Конной армии, третий политработником в Гражданскую войну. В генералы никто не выбился, но от всех троих остались библиотеки, содержимое которых младший брат использовал, что называется, в полную силу."
Мадам Кривицкая, кстати, тоже весьма загадочный персонаж, мало того, что её звали Цецилия Бройт, так она ещё и пользовалась псевдонимом Михайлова Л. Неспроста весь этот цирк.

Не вижу ничего удивительного в том, что ее звали Цецилия Бройт. Было странно если бы ее звали Наташа Петрова.

Историю про генерала А.Кривицкого надо бы проверить по подшивке КЗ



28 павших героев


К годовщине подвига у раз'езда Дубосеково


Год тому назад у темного раз'езда Дубосеково 28 героев-гвардейцев преградили дорогу 50 немецким танкам. Это произошло на 148-й день войны, 16 ноября. ©


А.Кривицкий"Красная звезда", СССР (№271 [5335]). 18 ноября 1942 года.
http://0gnev.livejournal.com/408648.html


  • 1
?

Log in

No account? Create an account