gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Next Entry
Рудольф Бершадский. СМЕРТЬ СЧИТАТЬ НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНОЙ.
gistory, Gistory_ru
gistory
Оригинал взят у labas в читая стенограммы-2
Должен с прискорбием заметить, что мои попытки анализа источников были совершенно напрасны.
Правильный вопрос, который стоило поставить с самого начала - почему стенограммы бесед с панфиловцами не были напечатаны при советской власти, хотя были известны историкам, в частности, отрывки использованы в книге А.М.Самсонова "Великая битва под Москвой, 1941-1942" (1958).
Очерк советского журналиста Р.Бершадского "Смерть читать недействительной" (1963) дает, полагаю, достаточно ясный ответ на вопрос, какую документальную ценность имеют "стенограммы бесед" с панфиловцами И.Р.Васильевым и Г.М.Шемякиным, каковые на нынешнем безрыбье пытаются выдать за "реальные свидетельства боя".
Благодарю уваж. voencomuezd за предоставление полного текста очерка.


Рудольф Бершадский. СМЕРТЬ СЧИТАТЬ НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНОЙ.

Сейчас даже трудно представить себе, по какому только поводу не сталкивала нас жизнь с культом личности Сталина. Десятки (это я знаю по одному фронту, а по всем фронтам Великой Отечественной войны, наверно, сотни) героев бросались грудью на вражеские огневые точки, заставляя замолкать немецкие пулеметы. Однако потребовалось, чтобы реляция о таком подвиге дошла непременно до Сталина, - лишь тогда воссияла незакатная слава Матросова. Но опять-таки одного Матросова: Сталин заметил именно его. А, скажем, Герасименко, Красилова, Черемнова не заметил: троих уральских коммунистов, которые еще до Матросова кинулись под Новгородом одновременно на три амбразуры. Вдумайтесь в это: по сговору! одновременно! каждый на заранее намеченную! Но о них так и продолжали знать лишь немногие, кто прочел во фронтовой газете стихотворение Николая Семеновича Тихонова.
Героев-панфиловцев, в черные дни наступления гитлеровцев на Москву отразивших у разъезда Дубосеково атаку немецких танков, было двадцать восемь. Всему миру известно, что их было двадцать восемь. 28 ноября 1941 года (даже день месяца совпал с их числом!) о них услышал весь советский народ. Они погибли до единого, но не пропустили к Москве врага. Помните сделавшиеся историческими вдохновившие их слова политрука Диева-Клочкова: "Отступать некуда, позади Москва!"? И они стали насмерть...
Дольше всех из этих героев оставался в живых связной командира роты Натаров. Из-за специфики своей должности он лучше остальных мог воспроизвести и картину беспримерного боя.
Один корреспондент "Красной звезды", оказавшийся в это время в дивизии, - журналист изобретательный и столь же безжалостный во всем, что только на пользу его газете, - встретил Натарова за считанные часы до кончины того в госпитале, куда Натарова доставили со смертельным ранением. Корреспондент интервьюировал его, пока не записал все, что Натаров был способен рассказать.
Даже Сталина потрясла эта драматическая схватка: рота, вооруженная одними бутылками с зажигательной жидкостью, против лавины танков!..
Панфиловцы сразу стали бронзой, легендой, мрамором. Двадцать восемь, поименно. Из блокнота корреспондента, записывавшего их фамилии и имена со слов то и дело терявшего сознание Натарова, они перешли прямо в бессмертие.
Однако, когда спустя некоторое время в нашу среду - военных журналистов - приполз слушок, что погибло их не двадцать восемь, а меньше: не то двадцать шесть, не то двадцать пять, - кое-кто, вместо того чтобы обрадоваться столь понятной в тех обстоятельствах, при которых она была совершена, ошибке Натарова или корреспондента, впал в расстройство. Что это такое? Всему миру объявили: двадцать восемь, а теперь, выходит, неизвестно сколько! Может, вообще лучше промолчать? Причем особенно веско добавляли: с государственной точки зрения лучше!..
И все-таки осенью сорок второго года, спустя примерно год после подвига двадцати восьми, к нам, в штаб Калининского фронта, доставили направлявшихся в Панфиловскую дивизию, входившую тогда в войска фронта, двоих чудом уцелевших из этих двадцати восьми: Васильева и Шемякина. Их везли к панфиловцам, чтобы вручить им там ордена Ленина и Золотые Звезды Героев. В конце концов надо было вручить им награды, уж коли случилось так, что они живы! Правда, это старались сделать как можно незаметней...
Такое отношение к уцелевшим героям в известной мере проявилось даже в том, что об их пребывании известили не всех находившихся в штабе газетчиков. Кто узнал - ладно, а если кто нет - еще лучше! Но и тех газетчиков, которых известили, предупредили строго-настрого: до особого распоряжения не давать в газеты ни строчки об этих героях и уж тем более о том, что они живы.
Кстати, это предупреждение обладало, оказывается, магической силой, даже теперь, спустя двадцать лет, оно продолжает действовать! Чем иным можно объяснить, что А. Кривицкий, возвращаясь в конце 1962 года в своих воспоминаниях в журнале «Знамя» к тому, как была написана первая корреспонденция о двадцати восьми панфиловцах, по-прежнему не пишет ни звука, что, к счастью, погибли не все двадцать восемь! Он не пишет ни слова, что живы Васильев, Шемякин, что жив, возможно, еще кто-нибудь из двадцати восьми. Как добровольный несменяемый часовой, он стал на посту у легендарного числа: "двадцать восемь погибших". Но разве не пора уже понять, что не только не грешно, - наоборот, нельзя нам не радоваться, если погибли не все двадцать восемь, а меньше; что такие "ошибки" могли вызывать раздражение лишь у людей, которым был дорог не народ, а исключительно собственный престиж: ежели двадцать восемь, значит, двадцать восемь, а если кто осмелится это опровергать, пусть призадумается, во что ему это может обойтись... Но это так, к слову...
Материал о пресс-конференции Васильева и Шемякина в штабе Калининского фронта (а она все-таки была кое-как проведена), насколько мне известно, никто из присутствовавших на ней газетчиков никогда и нигде не публиковал. Думаю, что это стоит сделать хотя бы сейчас: лучше поздно, чем никогда.
Я на конференцию опоздал: не был извещен о ней вовремя. Поэтому я не застал уже беседы с товарищем Шемякиным, беседа шла со вторым панфиловцем - товарищем Васильевым. Это был совершенно неприметный внешне человек, среднего росточка, лет тридцати - тридцати пяти, с широко расставленными маленькими глазами, с рассеченной - должно быть, осколком - верхней губой, открывавшей челюсть, в которой не хватало нескольких передних зубов. Он смотрел на всех нас - нас было человек шесть-семь - недоверчиво, подозрительно, словно непрерывно ждал от каждого из нас подвоха, отвечал на все с раздражением и только, казалось, искал повода, чтобы вообще прекратить наши вопросы.
Сами понимаете, это не очень располагало к тому, чтобы стремиться длить беседу с ним. Но вместе с тем это задевало нашу, профессиональную гордость: неужели мы не сумеем заставить его рассказать нам все, что нас интересует?!
История, как он узнал о том, что он Герой, и что этому предшествовало, была невыразимо трогательной, до наивности простой и, однако, совершенно фантастической. Она раскрывалась перед нами постепенно, и чем дальше, тем из наших душ все больше испарялась обида на этого человека за то, как он несправедливо расценивал наши вопросы. Пожалуй, всади любого из нас в его шкуру, мы бы тоже не ангельски проводили пресс-конференцию!
Бой двадцати восьми панфиловцев происходил 16 ноября.
Да, он принимал в нем участие, - отвечал он нам. Командиром их дивизии был генерал Панфилов, - это он тоже знал. Панфилов выезжал вместе с ними еще из Алма-Аты, он видел его там на перроне.
- Ну, а что вы испытали, - торопили мы его,- когда услыхали знаменитые слова политрука Диева- Клочкова: "Отступать некуда, позади Москва!"?
Васильев сердито смотрел на нас.
- Спрашиваете, а что - сами не понимаете! Как же я мог слышать политрука, когда он во-о-он где был, - Васильев широко махнул одной рукой, - а я - там, - при этом он махнул другой, убежденный, что из этого объяснения мы совершенно точно представим себе и расположение их роты и местонахождение окопа политрука.
- Да, но говорил политрук такие слова, - настаивали мы, - или нет? Вообще? Не только вам?
- Ну что вы пристаете: говорил? говорил? Наверно, говорил, раз вы спрашиваете! Но я ж вам уже три раза сказал: я в голову контуженный, как я мог все запомнить!
Действительно, Васильев 16 ноября, почти в самом конце боя, был тяжело ранен и контужен и очнулся только через восемь или девять дней, чуть ли не за двести километров от Дубосекова, в городе Орехово-Зуеве, в эвакогоспитале, готовившем раненых к отправке в глубокий тыл. Документов при нем не оказалось, они, как он объяснил, остались в шинели, а шинели на нем не было. Его спросили номер его дивизии, полка - все, как положено, - чтобы занести это в эвакуационную карту "ран-больного", но он не смог ответить на это: помнил номер только своего взвода и отделения.
- Совсем ты, боец, неграмотный, - сказал ему писарь в эвакогоспитале.
- "Очень ты догадливый! - я ему ответил, - передавал нам Васильев. - Конечно, неграмотный, если в школу не ходил и всю жизнь работал!" Он бы меня, что ли, кормил бы - писарь?!
Васильев, верно, был совершенно неграмотен. На фронте такие встречались редко: не умел ни писать, ни читать. Выучил одну лишь букву из всего алфавита - заглавное "В": чтобы расписываться в ведомостях на зарплату. Это он рассказал нам сам - к слову пришлось. Вычислял, когда, по его расчетам, был бой, и вспомнил:
- Бой был с утра. Точно. Потому что вечером я как раз за деньги у казначея расписался - он приезжал деньги раздавать. Я букву "В" пишу и хвост после нее. Как палку! Казначей мою роспись изо всех различает, он по ней одной меня признает, если он еще живой!
Но что можно было записать в эвакогоспитале с его слов в карту? Ничего кроме фамилии и диагноза.
И поехал колесить тяжело раненный, к строю больше непригодный красноармеец срочной службы в тыл. Не домой, конечно. Никому не известный, хотя уже всемирно прославленный, со всеми воинскими почестями похороненный в братской могиле у разъезда Дубосеково, навеки внесенный в списки части, оплаканный женой и детьми и все-таки живой русский солдат Васильев...
И прибило красноармейца в Ашхабад, в какую-то запасную часть. Тут его определили в помощь повару, кухонным рабочим.
Работал Васильев исправно: чистил картошку, таскал воду, мыл котлы. И погода в Ашхабаде стояла подходящая; тепло, сухо, даже ноги перестали ныть. А к нему такой ревматизм на фронте привязался!..
Только не было все уверенности: оставят его тут или нет? А уже пора было сообщить жене, что у него изменился номер полевой почты, он давно ей не писал, и она, наверно, волнуется.
Наконец, он набрался смелости и спросил повара: сообщать жене ашхабадскую полевую почту или, может, его куда откомандировать собираются?
Повар ответил, что, он думает, сообщать. Он доволен работой солдата, а солдат все равно на кухне нужен - хоть он, хоть кто другой.
И тогда Васильев его же попросил написать письмо жене. Повар написал, а Васильев, как всегда, расписался: заглавное "В" и хвост как палку.
Впрочем, жена его тоже была неграмотна.
Однако, ответ он получил довольно быстро. И такой обидный, что в тот же день - не выдержал! - пошел к самому политруку. И спросил:
- Товарищ политрук, скажите мне: есть у нас такой закон, чтобы жена при живом муже могла от него отказаться, будто он не муж, а неизвестно кто - прохиндей какой?! Или нет и не может быть такого закона?
- Нет такого закона, - твердо ответил политрук. - Но только в чем дело, товарищ Васильев, и чем вы так взволнованы?
И от тех добрых слов политрука отец двоих детей Васильев, тяжело раненный и контуженный в голову солдат, даже заплакал.
- Вы почитайте, товарищ политрук, что она выдумала! У нас же дети! Как же это я им вдруг никто?!
Письмо Васильеву пришло неприятное и обидное. Та, к кому он обращался как к жене, с которой делился своими бедами, как с самой родной, тем, что был едва ли не смертельно ранен, но вот все же выжил, та, у которой он справлялся об их детях и обещал, что если сможет, то в следующий раз соберет и пошлет им какой-никакой гостинец — не только не обрадовалась живому слову от чуть ли не без вести пропавшего мужа, а, наоборот, отчитывала его, как последнего мерзавца, за то, что он объявился! И как, мол, вам не стыдно, неизвестный мне Васильев, подъезжать в письмах к заслуженной вдове Героя, который еще в ноябре 1941 года погиб смертью храбрых под Москвой вместе с другими двадцатью семью товарищами?! И откуда вы только узнали имена его детей, которым, спасибо, наше правительство уже назначило за него геройскую пенсию, и как у вас только хватает совести зариться на их сиротские деньги и на горькие вдовьи? Лучше, мол, и адрес позабудьте и письма ваши перестаньте писать, — все равно у вас ничего не выйдет, не на такую напали!
Политрук прочел письмо, адресованное Васильеву, раз, второй... Что за черт! — героическая пенсия, двадцать семь товарищей, погибших под Москвой... Неужели перед ним живой двадцать восьмой?
Васильев стоял, переступая с ноги на ногу, волнуясь, но не решаясь поднять глаза на политрука. Политрук осторожно поинтересовался:
- Вы о двадцати восьми ничего не слыхали?
- О каких двадцати восьми?
- Ну, в газетах было...
- Нет, товарищ политрук, не зачитывали мне.
- А сами?
- Я неграмотный, товарищ политрук.
- Совсем?
- Совсем.
- И жена неграмотная?
- И жена.
- А кто же ей писал письмо?
- Не знаю. Наверно, кто из совхозских.
- Она в совхозе работает?
- А где ж! Мы оба с нею там работали. Под Алма- Атой.
- А где вас ранило?
- В бою. Танки на нас шли.
- Я понимаю, что в бою. Но где? Не под Москвой? Не у разъезда Дубосеково?
- Точно не скажу, врать не стану. Деревню помню. Я еще там новый котелок у хозяев забыл. Так и пропал котелок... А про разъезд не знаю. Поезда не ходили, не останавливались. Может, в мирное время там и был разъезд, только я ж там не бывал в мирное время...
Политрук не сводил глаз с Васильева. Неужели прикидывается? Но Васильев отвечал спокойно. Может, действительно не приметил разъезда? Странно... Очень странно... Живой панфиловец? Почему же тогда во всех газетах была написано: "Посмертно..." Что теперь, считать смерть недействительной?
- Ну, а как фамилия вашего политрука была? Диев? Клочков?
- Фамилию, товарищ политрук забыл. Человек был хороший, душевный мужчина. Это правильно, что вы его вспоминаете!
Долго еще бился политрук с Васильевым. Пока не догадался, наконец, спросить:
- А в какой вы дивизии воевали? Тоже не знаете?
Васильев чуть обиделся.
- Почему не знаю? Знаю! В панфиловской, товарищ политрук, он от самой Алма-Аты с нами ехал!
В тот же день, разыскав в газетной подшивке Указ о посмертном награждении двадцати восьми панфиловцев, политрук наткнулся и на фамилию Васильева. Правда, в Указе значился Васильев не Ларион, а Илларион, но когда принялся допытываться у Васильева, кто он в конце концов: Ларион или Илларион, то Васильев сказал, что можно так, а можно и так, разницы никакой...
Трудно с ним было договориться до чего-то определенного!
Политрук в тот же день сообщил командованию о странных утверждениях Васильева, и, спустя минимальное время, из Ташкента, из штаба округа, в Ашхабад прибыл наделенный весьма значительными полномочиями майор, чтобы разобраться на месте, что происходит: Президиум Верховного Совета наградил человека посмертно, а он вдруг утверждает, что он живой!
Майор был человек опытный, и, если бы только не неслыханно святая простота Васильева, он бы сумел уличить его на допросе, который повел, хоть в каких-нибудь противоречиях!
Однако даже ему пришлось сдаться. И он доложил в Ташкент, что, как это ни невероятно, но, может быть, Илларион Васильев — действительно Васильев Ларион.
Ташкент запросил Москву: «Как быть?». Москва ответила: разберитесь сначала сами, кто этот ваш Ларион-Илларион, а уж потом запрашивайте, что с ним делать, - не дети, мол!
И Васильева, на всякий случай приодев в новое обмундирование, но тем не менее под неослабным надзором майора, а кстати, еще нескольких офицеров, которых он истребовал себе в помощь, доставили в Ташкент. Зачем, почему - ему объяснять не стали. Но без перерыва задавали вопросы. И - что казалось ему бессмысленным - одни и те же, одни и те же.
В Ташкенте история повторилась. За исключением лишь того, что до Ташкента самым старшим начальником изо всех, кто с ним разговаривал, был майор, а в штабе округа уже никто ниже генерала его ни о чем не спрашивал. Но и генералы вели себя так же: спрашивали об одном и том же, об одном и том же...
И тоже отступились: кажется действительно настоящий Васильев!
Впрочем, кто-то подал отличную мысль: ведь он утверждает, что он из-под Алма-Аты, Алма-Ата же, в общем, рукой подать. А что, если отправить его в Алма-Ату на очную ставку с женой и треугольником совхоза, где он якобы работал и откуда опять-таки был якобы мобилизован в Панфиловскую дивизию?
Мысль встретила живое сочувствие, и Васильева немедленно - но по-прежнему не одного! - препроводили в отдельном купе в Алма-Ату.
Правда, он постепенно начал меняться в поведении. Стал груб в обращении. Сам понимал, что стал грубее, но не мог уже больше терпеть, что его столько дней подряд спрашивают все об одном. Ведь он всегда и на все отвечал правду, только правду, - чего от него еще хотят?! Полковники, генералы глаз с него не сводят... Что он: дезертир? предатель? Спросил раз: "Да объясните мне, товарищи начальники, ну что я такого сделал, что вы мне ни в чем не верите?" - а ему в ответ молчат.
Очная ставка в Алма-Ате подтвердила, что он - это он. Мы на пресс-конференции, понятно, заинтересовались подробностями: как она протекала? Но Васильев не желал вдаваться в подробности. На все вопросы отвечал преимущественно одно, глядя исподлобья:
- А это уже до вас проверяли! И в Ташкенте генералы, и в Москве!
После Ташкента и Алма-Аты его возили еще в Москву, он считал, что этого достаточно, и смысла в пресс-конференции не видел. Тем более что среди нас не было не только генералов, но тогда еще, кажется, никто из нас и звания подполковника не имел.
Все же на один цикл вопросов, связанных с очной ставкой в Алма-Ате он ответить согласился.
Мы спросили его:
- Вы говорите, Вас доставили в Алма-Ату. В Алма-Ату или прямо в Ваш совхоз, к жене?
- В Алма-Ату.
- И жена приехала туда же?
- Да.
- Она вас сразу узнала?
- А что, я ей не муж?
- Но вы только что рассказывали о письме, которое она Вам прислал в Ашхабад!
- Так это она думала, что кто-то чужой к ней подъезжает, в примаки набивается.
- А в Алма-Ате значит, она сразу вас признала?
- Вы что, глухие, что ли? Не слыхали, что я уже сказал?!
Он был просто яростен, когда ему задавали один и тот же вопрос дважды.
- Товарищ Васильев, ваш совхоз далеко от Алма-Аты?
- Не так далеко.
- Не скажете, сколько примерно туда езды на машине?
- Какая машина. Какая погода. Часа полтора. Или два.
- А вы из Алма-Аты съездили туда?
- Не возили меня.
- И так и детей своих не видели?
Он снова разозлился:
- Сказал вам, что не возили, ну и не возили. Чего вам еще надо?!
Нам еще много чего надо было! Но подполковник из наградного отдела штаба фронта, проводивший пресс-конференцию, строго посмотрел на часы и заявил, что пора "закругляться". Тогда, быстро пробежав записи в блокнотах, мы обнаружили, что за всеми этими злоключениями Васильева в Ашхабаде, Ташкенте и Алма-Ате почти ничего не узнали от него о самом бое у Дубосекова. И кто-то решил спешно наверстать упущенное.
- Товарищ Васильев, а как вот вы, лично вы, сражались в бою у Дубосекова с танками?
- А я не лично, - неожиданно остро отреагировал Васильев на нелепый вопрос. И повторил: - Не лично. Я вдвоем в окопе был. С Сенгирбаевым. Он все учил меня: "Не спеши, Васильев. Идет танк - пусть идет. Он не в сторону идет - на тебя идет. Значит, все равно он с тобой не разминется, успеешь еще встретиться! Но когда подпустишь его совсем близко - знай, он тут слепой! Вот и бросай в него бутылку из окопа! На броню, в башню!" Три танка мы с Мустафой так зажгли, а перед четвертым его убило. Враз. Охнуть не успел. Ну, я и озверел. Помню, подумал только: "Мустафа, друг, не пропущу их дальше! Никуда!" Выскочил из окопа как был в гимнастерочке - мы с Мустафой шинели еще раньше скинули, чтоб они не мешали нам, - и ка-а-ак ахну последнюю бутылку!..
Васильев замолчал. Чувств у этого человека было больше, чем слов. Следовало и нам проявить хотя бы уважение к его молчанию. Но нас предупредили, что пресс-конференция вот-вот будет закрыта...
- Товарищ Васильев, но вы же говорили, что Сенгирбаев учил вас не выскакивать из окопа, когда на вас идет танк - и правильно учил! Почему же вы все-таки выскочили? Разве не страшно: один на один против такой махины?!
Васильев не то презрительно, не то иронически посмотрел на задававшего вопрос. Затем усмехнулся.
- Кому страшно? Мне страшно? Нет, товарищ капитан, - и тусклый голос его вдруг зазвенел, впервые за всю пресс-конференцию зазвенел металлом, - нет, товарищ капитан, это ему должно было в танке страшно стать, если я против него в одной гимнастерочке не боюсь!!
Это случилось мгновенно: полное превращение человека! И те из нас, чей взор в ту минуту был обращен к листкам блокнота, а не к Васильеву, даже растерялись: когда это произошло, чтобы вместо приметного лишь своей раздражительностью человека вдруг возник, едва он вспомнил эту схватку, легендарный герой - такой, какие существуют лишь в бронзе и мраморе памятников? Он стоял перед нами живой!
Подполковник из наградного отдела деловито поднялся с места.
- На этом мы закончим беседу с товарищами Васильевым и Шемякиным. Ордена Ленина и Золотые Звезды будут вручены им в Панфиловской дивизии, но ваш приезд туда излишен. В дивизии есть своя газета, в ней это и будет отражено. Понятно?...
...На том и обрываются мои записи на пресс-конференции. Больше я ни товарища Васильева, ни товарища Шемякина не видел, убраны ли их имена с надгробья на братской могиле у разъезда Дубосеково, не знаю, но я интересовался их судьбой, и мне сообщили, что оба они по-прежнему, к счастью, живы, вернулись в Среднюю Азию, работают и получают пенсию.

Бершадский, Рудольф Юльевич. Из разных книг. М: Сов.писатель, 1964. С. 471-483.

Posts from This Journal by “Панфиловцы” Tag

  • Расстреливать на месте

    Ранее я ошибочно утвержал, что к 15 октября практики расстрела на месте не было, а напротив, выполнялись долгие бюрократические процедуры. Однако,…

  • Панфиловец в "Коммунарке"

    На сайте Коммунарки обнаружился: Киселев Прокофий Семенович. Род.1912, с.Тюп Тюпского р-на Иссык-Кульской обл. Киргизской ССР; русский, б/п, обр.…

  • И снова о...

    Оригинал взят у twower в И снова о... Вчера в одном из павильонов "Армия-2017" присутствовал на лекции Н. В. Илиевского…

  • И снова Добробабин

    Как оказалось, «Городской методический центр Департамента образования города Москвы» выпустил мтодическое пособие, в котором фактически…

  • Я горжусь такой славной смертью своего мужа

    Полный текст письма Гундиловича и воспоминания Нины Клочковой Наконец я добрался до оригинала письма Гундиловича, которое он написал жене Клочкова -…

  • Момыш-Улы про приказ 0428

    В комментариях мне указали на роман-диалог «Истина и легенда» который подан как интервью с Момыш-Улы. Среди прочего автор спрашивает его…

  • Панфиловские парадоксы

    ... Пехотные общевойсковые начальники не заботятся о приданной им артиллерии и оставляют ее действовать самостоятельно. В боях под Спасс-Рюховское и…

  • Угроза расстрела и гибель

    UPD. Как-то выпала из внимания очевидная вещь - местоположение штаба 316 сд. 15 ноября перед планировавшимся наступлением на Волоколамск, штаб был в…

  • Политрук Георгиев

    Петр Логвиненко: "С маленькой фотокарточки на меня глядели спокойные, открытые глаза. Я посмотрел на Георгиева — его взор оставался таким…


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…

  • 1
Осталось подтвердить факт боя документами противоположной стороны, поскольку с литературой у нас дела всегда обстояли хорошо, как и с героическими фальсификациями.

Так документы известны давно: http://dms-mk1.livejournal.com/5463.html

Разве что жбд 2-й шутц бригады нашелся бы. Это было бы просто неоценимо.

Простите, я Исаеву по привычке поверю. Тем более, что в Вашем отрывке оригинально бьются названия и даты.

Поздненько Владимир Ростиславович спохватился. Даже неудобно за Единую Россию.

А что там верить, скан приложен, гугл переводчик есть, можно проверить. Петелино-Петельники - потому что на дореволюционных картах было так, насчет "Потинки" сам не понял. Время - по берлинскому часовому поясу, +2. Если правильно понял суть.

Исаев в одном из интервью перепутал с 11-й ТД, может оговорился или навскидку не вспомнил. В ЖБД 11-й ТД естественно ничего нет.

А Ваше личное мнение, мнение человека, прочитавшего, наверное, все документальные источники о 316-й дивизии?

Во-первых я не все прочитал, во-вторых я все же не рискну выставлять оценки.
Если брать узко про "28", то мое мнение, что там вообще ничего не было. Совсем.

Есть ощущение, что история с 316 сд намного намного сложнее, чем нам кажется. И большую роль в ней сыграли Рокоссовский и Жуков.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account