gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Next Entry
Последнее лето детства
gistory, Gistory_ru
gistory
Тетрадка с этим письмом была найдена в архиве журналиста «Огонька» Владимира Николаева. Его дочь отсканировала тетрадку и выложила в своем ЖЖ (здесь и здесь), но по ряду причин не стала расшифровывать записи, эти сканы я привожу в конце, как дополнения. Текст дан без купюр и максимально точно к оригиналу.

Издательство «Правда» Библиотека «Огонек». Тов. Николаеву Владимиру Дмитриевичу.
Уважаемый Владимир Дмитриевич!
Здравствуйте!
Сегодня получила приложение к «огоньку» ваше воспоминание детства в «Московском романсе»[1]. Оно посвящено московским девушкам, юношам и подросткам, погибшим в Великую Отечественную войну. Я тоже отношусь к тому поколению, которому пришлось это пережить.
Все послевоенные годы мне хотелось рассказать, что же сделала с нами война ли, люди ли которым было так надо… Но все по порядку.

Я рождения 1926 года, до войны мы жили в г. Солнечногорске Московской области по ул. Рабочей, 12. Училась в 1 городской школе.
Когда была объявлена война, был брошен клич «все комсомольцы на уборку урожая в Брянскую область». Секретов для нас не делали. Я тогда еще не была комсомолкой. Но комсомольцами были моя двоюродная сестра и ее подружка. Могла ли я от них отстать? Пошли в горком комсомола, записались в списки. Никто не требовал комсомольского билета. Отпустили на 2 часа домой, чтобы взять кружку, белье одну пару и на 2 суток питание. Я прибежала домой, позвонила на работу отцу, объяснив причину отъезда. Родители почему-то не возражали, не провожали. А нам этого и надо было. Я боялась, что они узнают, что я-то еду добровольно.
На нашей станции (ранее Подсолнечная) нас посадили в поезд (электричек тогда не было) и мы приехали в Москву где-то к вечеру. Когда мы добрались до Киевского вокзала, мы ночевали в метро. Почему? Видимо были уже бомбежки…
Наутро[2] нас погрузили в пакгаузные вагоны (мы почему-то называли их телячьи) и поехали в сторону Брянска через Москву. Через сутки нас выгрузили на ст. Жуковка[3] и пешком мы добирались до деревни Елисеевичи[4], это где-то 60 км.
Когда мы приехали в Жуковку, население, встречая нас, почему-то плакали, оказалось, что их дети были вывезены на уборку урожая в Московскую область. Многие говорили о вредительстве.
Когда нам предстоял пеший маршрут в 60 км, а сопровождали нас военные, мы были предупреждены на первом привале «не снимать обувь». Мы конечно ослушались и после привала наши ноги в туфли не лезли. Я помню до сих пор, как огнем жгла ноги раскаленная потрескавшаяся почка, нестерпимое солнце, я поверила, что можно спать стоя, вернее двигаясь. Как все остались живы после такого марш-броска?
Когда мы, наконец, дошли до деревни, население нас разбирало по 3-4 человека и вели в свои дома (видимо была такая команда) стали нас кормить, весь путь в 60 км нам не давали ни куска хлеба, ни глотка воды. М не и сейчас снятся щи в чугунках и черный (шоколадного цвета) хлеб, испеченный в русской печи на капустных листьях и молоко в крынках (глинах?). Мы сидели за деревянными столами, на деревянных лавка, и не могли наесться, а женщина сидела напротив и нас и уливалась горькими слезами. В начале нам подумалось, что их матерям жалко нас, но когда они узнали, что привезли из Московской области они поведали нам историю в Жуковки, их детей увезли куда-то… Тогда я вспомнила опять слово «вредительство». А ведь нас было 600 человек молодых и совсем молодых… Наверное столько было и их детям? Неужели так из города в город?
Первую неделю мы убирали хлеб, серпами, вязали снопы, домой приходили с болью в руках и ногах нестерпимой, ибо все было порезано стерней и снопами.
Через неделю[5] нас перебросили на уборку табака, хлеб почему-то не стали убирать так и оставили в поле, а еще через несколько дней мы начали рыть противотанковые сооружения. Возвышенности обрывались лестницами[6]. Делали мы это саперными лопатками. Работать надо было, нагнувшись и тоже без перерывов. Если часто разгибались, нас били нагайками. Наш офицер. Вижу до сих пор  начищенные в гармошку сапоги, брюки галифе и сплетенную нагайку, лица не помню, ибо разгибаться не разрешали. В течение суток несколько раз бомбили, были и жертвы. Потом эти лестницы обносились проволокой… А фашисты не брали эти укрепления, дорог и полей было и так достаточно[7]. Деревня, в которой мы жили, а жили на чердаках домов на сене (ни подушек, ни простыней) была демократическая[8], ни тебе колхозов, ни совхозов, индивидуалы. Дома были добротные, но жили как при царе-косаре, они не знали что такое мыло, селедка, для чего трусы, бюстгальтеры. Сами делали холст, ходили в рубахах до пят, а когда мы купались в купальниках (бюстгальтерах и трусах) прятались по домам и называли нас чертями. Частенько на парашютах сбрасывали немцев, и они свободно гуляли по деревне, никого не трогая. Когда мы спрашивали население, почему не выдаете их, они говорили, что, а какая разница с кем жить[9]. Потом они куда-то исчезали. Может быть, и уничтожались нашими войсками.
Тогда мы уже были списаны в какую-то часть конную. Вот почему у наших лейтенантов были нагайки. Одели нас в военную форму[10], научили стрелять из стареньких винтовок, жили тогда все вместе, в больших сараях, амбарах, получали пайки, а по ночам охраняли какие-то склады и при опасности должны дать выстрелы.
Позже приехал генерал и стали сортировать нас. Рождения 25 года в армию 26го домой[11]. Но до дома было еще далеко.
Выучили нас на сан. дружинниц и мы погружали раненых в пакгаузные выгоны и сопровождали их до Москвы. Нарывали ветки деревья, устилали пол вагонов и на них клали раненых. 4 человека на одни носилки. Помню, как хрустело в спине и неподъемность в ногах. Но делать было надо дело быстро, ибо уже бомбили сутками и обстреливали.
Когда вагоны отправлялись в путь, а путь был очень долгим[12], хотя и не (неразборчиво – дальним?). Наша задача была наблюдать за ранеными в плане, если были умирающие, на остановках мы должны были сообщить командованию, которые ехали в последнем вагоне эшелона. Приходил, видимо врач, констатировал смерть, собирали пестоны(?)[13] с адресами, а бойцов выбрасывали из вагонов по пути следования в одном нижнем белье и разутыми. Мы плакали - ведь в армии были наши отцы, братья.
Врач нам объяснила безвыходность такого варварства тем, что боялись инфекции, ведь ехали иногда неделями. Когда бомбили – поезд останавливался, все должны покинуть эшелон и прятаться в садах, лесах, канавах недалеко от эшелона, когда самолеты улетали, отбомбившись, подавался свисток паровоза: надо было в считанные секунды успеть добежать до вагонов и сесть. А кто не мог?..
Подъезжали к Брянску сильно бомбили, когда эшелон двигался, разбомбило вагон, где было все командование эшелона, вагон оторвало. Не успели подъехать к Брянску опять бомбежка. Рядом с полотном были дома, уже был август. Сад утопал в яблоках, Брянск был уже только в названии. Дома лежали в руинах, на дороге валялись люди, животные, ящики с провизией, видимо бомбежка была только что.
Мы побежали прятаться в ближайший сад от вагонов, ища спасения от бомб и смерти. И что интересно о смерти никогда не думалось. Как играли в смерть.
В калитке палисадника стояла старушка, которая никак не хотела пускать  нас в сад, видимо боясь за яблони и тогда … наш офицер ее застрелил в упор[14], и мы все бросились под развесистые яблони, рассчитывая, что не увидят самолеты.
А им видимо, нужен был эшелон, и не только бомбили, расстреливали на бреющем полете. Не знаю, где упала бомба, но девушке, дочери нашего аптекаря, которая тоже оказалась рождения 1926 года, оторвало обе ноги, почти, что по пах. Лейтенант пытался оказать помощь, но не было даже места где пережать сосуды, чтобы остановить фонтанчики крови.
Когда самолеты сделали свое черное дело раздался свисток паровоза, лейтенант схватил меня за руку и мы побежали в вагоны. Эшелон оказался цел. Думала, как все это пережить, но уже не плакала, отупела до последней степени.
Когда поезд пошел, юбка оказалась моя в крови, думала, что это кровь подруги и чья то другого, но кровь, продолжая ручейком стекать по ноге, оказалось что юбка на бедре разорвана, как будто кто-то разрезал ножиком. Точно также было разрезана кожа бедра, видимо ранило осколком. Зашивать некому было, крепко завязали тряпками от рубашки. Боли никакой. Видимо боль увиденного и пережитого в какие-то минуты было сильнее этой, физической боли.
Да и в 100 км[15] была Москва, а еще в 60 дом. Только об этом и были думы. От Брянска до Москвы доехали спокойно. Поезд остановился, я вышла из поезда в таком необычном виде, и никому не было ни до кого дела. Наверное, раненых и встречали, но наш поезд пришел без начальства. Я только думала о поезде на Солнечногорск. Денег никаких не было, документов тоже. Да и какие документы в 15 лет. Не помню, как я доехала до дома. Видимо мой вид был жалостливый, что никому в голову и не пришло остановить меня.
Домой мы вернулись вдвоем с Лидой Лаврентьевой, тоже из нашей школы.
Через еще несколько месяцев вернулась моя сестра и подружка, которые и сейчас живы. И это от 600 комсомольцев.
Не вернулись и учителя, нашей школы, которые нас учили и которые разделили наши трудности вдали от дома. Учительницу звали Серафима Петровна, а учитель литературы не помню даже по имени.
Когда добралась до дома, меня почему-то никто не узнал, а мамой стало плохо. Когда они разыскивали нас (а разыскивали родители всех 600 детей), писали в Москву, то им ответили, что все дети погибли от отравления. Фашисты уже были недалеко от Калинина[16]. Как по расписанию в 10-11 вечера по-немецки самолеты летели по Ленинградскому шоссе на бомбежку Москвы свободно, не встречая никакого сопротивления, ни обстрела, ни встречи с истребителями. И только от самой Москвы их начинали преследовать наши истребители, они, точно опять удирая по шоссе, сбрасывали бомбы беспрецельно, куда попало, видимо, чтобы облегчить себя от смертоносного груза и спокойно сесть на своих аэродромах.
Не успела я приехать домой – прибежали родители девушки, которую мы оставили в Брянске с оторванными ногами, аптекарь. Я не могла им сказать правду – хотя родителям рассказала. Мать плакала, говорила, что она видела сон, что ее убило, но промолчала… Сердце было ожесточено, нервы парализованы.
Когда меня осмотрела мама – она была медсестра, в больницы идти было уже некогда. Началась эвакуация. Меня остригли почти наголо. В моих завидных косах не было ни волоска, на которых не было бы места без вшей и гнид. Все эти месяцы мы не мылись в банях. Деревня, которая стояла на Днестре[17] этим не располагала, а мыться в реке, хоть и с мылом не давало ни каких результатов. Столько же вшей было в гимнастерке, юбке, даже сапогах. Рана затягивалась как на собаке, хотя питание уже шло по карточкам, о которых я ничего не знала, и для меня было странным как хотеть есть и нечего.
Кто мы – дети войны? Участники ее? Жертвы? Наверное, и то и другое. Надо написать книгу, которую бы посвятить всем девушкам и юношам, детям, погибшим в Великой Отечественной.
Из нашего класса остался только один мальчик и тот умер от ран.
Я давно ждала такой книги, ибо она дорога мне тем, что наши страдания, наша искалеченная юность, детство не забыто.
Очень бы хотелось прочесть не сокращенный ее вариант. Где она печаталась?
Спасибо, что вы ее написали. Я ее прочитала не отрываясь, не отрываясь и пишу, ибо потом могу не написать, а душа просит выхода и понять меня сможет только человек, который все это пережил.
Спасибо еще раз вам за книгу.
Вы служили в Военно-Морском флоте. У меня был друг юности, тоже житель Солнечногорска и тоже с 1941 – 1947 служил в Военно-Морском флоте Анатолий Прокофьевич Кондратьев[18]. Не знаете ли его? Может быть случайно? Мы любили друг друга, семь лет переписывались. Но судьбе неугодно было нас соединить. И виновата во всем я. Это маленькое отступление.
Теперь я схожу во все библиотеки, и буду разыскивать ваши книги. Пишите больше о войне, о нас с вами, которым все разрушила война, все сделала не так, как бы хотелось
Но она не согнула нас окончательно, может быть наоборот, закалила.
Как не хочется ее повторения.
Простите, что разболталась и заняла(?) у вас время, которое, особенно сейчас, очень для нас драгоценно.

Вам здоровья и плодотворных литературных успехов.
С уважением Евгения Александровна Рубан
2 апреля 1988 г

Перечитала, извините за исправления, но переписывать не стала, когда кончила письмо – мне стало худо. Пережить еще раз, все? Не могу. Извините!





[1] Автобиографическая повесть «Московский романс»  была опубликована в «Библиотечке «Огонька» в №9 за 1988 год. Часть ее можно прочесть здесь здесь и здесь
[2] 1 - 3 июля 1941 года.
[3] Станция Жуковка, в 40 километрах северо-западнее Брянска, была конечным пунктом следования многих комсомольских эшелонов.
[4] Деревня Елисеевичи, Жирятинского района, Брянской области. Стоит на реке Судость. 53 км до Жуковки
[5] Примерно 12 июля 1941 года
[6] Предположительно это были эскарпы вдоль реки Судость.
[7] Линия укреплений была непрерывной.
[8] Письмо написано в 1988 году, в момент «демократизации общества».
[9] Бывали случаи, когда местное население принимало школьников и студентов за немцев и встречало их как «освободителей от большевиков»
[10] Это очень нетипичный случай. Обычно комсомольцы никуда не передавались и не переодевались в военную форму. Кроме того, нет упоминания о принятии присяги, только после принятия, которой обычно доверяют боевое оружие.
[11] В августе вышло постановление ГКО, которое предписывало отправить со стройки домой всех несовершеннолетних. Однако оно не было выполнено в полном объеме и в ряде случаев школьники удерживались до сентября.
[12] Возможно, что эшелон шел кружным путем из-под Смоленска. Прямая дорога через Рославль была невозможна с 3 августа.
[13] Так в тексте. Вероятно, имеются в виду медальоны.
[14] Подобное применение оружия в первые месяцы войны не было чем-то исключительным. Хотя, обычно офицеры в таких ситуациях неподчинения приказу стреляли в своих же солдат.
[15] Брянск находится почти в 400 км от Москвы. Возможно, что бомбежка эшелона была ближе к Москве.
[16] Калинин (Тверь) был захвачен 17 октября 1941 г. Но скорее всего речь идет о начале сентября 1941.
[17] Вероятно ошибка. Рядом была река Судость. Возможно подразумевалась Десна.
[18] Старшина 2 статьи, комендор катера МО 596 4 ДМО КоВМБ КБФ. Медаль Нахимова в 1945 году, Орден Отечественной войны II степени в 1985 году

Сканы письма.

[Spoiler (click to open)]






















































promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…

?

Log in

No account? Create an account