gistory, Gistory_ru

gistory


gistory

История с Географией


Previous Entry Share Next Entry
Чужая слава Ивана Добробабы. Часть 2/1.
gistory, Gistory_ru
gistory
Военно-исторический журнал №9 1990. Продолжение. Начало в №8
Чужая слава ч.1
Генерал-лейтенант юстиции А. Ф. Катусев

ГАЗЕТНЫЕ публикации об Иване Евстафьевиче Добробабе (Добробабине), а также передачи Центрального телевидения, рассказывающие о фронтовых подвигах и послевоенной судьбе «опального героя», всколыхнули общественность. Во все инстанции полетели сочувствующие и возмущенные отклики. Так, группа ветеранов Великой Отечественной войны и труда Алтайского края, обращаясь в Верховный Совет СССР по поводу этого дела, ссылается на газету «Правда» за 18 ноября 1988 года, где опубликована «статья доктора исторических наук, профессора Г. Куманева». Ветераны возмущаются «черствостью работников Военной коллегии Верховного суда СССР». Полностью поддерживают содержание «исследований Куманева» и требуют «принести извинения, а также полностью реабилитировать героя-панфиловца» с восстановлением его в звании Героя Советского Союза. «Ведь он — наша гордость и честь...» — пишут они.


В отношении «нашей гордости и чести» в предыдущей публикации мы уже многое прояснили. Постараюсь привести убедительные факты и в последующем. Немало сказано также об «исследованиях и выводах ученого», и если ветераны — авторы рассматриваемого письма «полностью поддерживают содержание» этого «научного исторического труда», то, значит, они способствуют, не ведая о том, распространению лжи Добробабы, интерпретированной Куманевым. Одному нужно приобрести чужую славу и соответствующие почести, другому — погреться в отблесках этой славы. Если это не так, то зачем предпринимается столь длительная назойливая осада «правоохранительных бастионов» с применением выдумки? Ведь ей, выдумке, распространяемой многомиллионными тиражами средствами массовой информации, в том числе такой авторитетной газетой, как «Правда», несведущие люди, как правило, честные, настроенные на милосердие и поиск истины, сами немало испытавшие в жизни, верят, не задумываясь. Подтверждением может служить письмо 11 членов совета ветеранов войны и труда Казанского производственного объединения «Теплоконтроль» во главе с Героем Советского Союза генерал-майором И. Кобяковым, направленное в редакцию «Правды», Президиум Верховного Совета СССР, Министерство обороны СССР. Его авторы также поддерживают Куманева, прося защитить Добробабу от произвола, а также «восстановить варварски уничтоженный памятник» и присвоить имя Добробабы «одному из многотоннажных кораблей заграничного плавания».

С памятником проще: нельзя восстановить то, что не существовало в природе, что явилось плодом фантазии Ивана Евстафьевича. Уже сообщалось, что «глубокое историческое исследование ученого Куманева» по этому вопросу основано на богатом воображении его подзащитного, который, по словам последнего, якобы слышал от земляков о решении построить ему памятник и назвать в его честь улицу. Но затем эфемерное решение превратилось в остросюжетный «исторический» анекдот, описанный в «Правде» Куманевым, как реальный факт.

С присвоением же имени предателя «одному из многотоннажных кораблей заграничного плавания» дело усложнилось после заграничной поддержки Добробабе. Да, публикация Куманева в «Правде», где, в частности, прославлялся героизм Ивана Евстафьевича в тридцатые годы на Дальнем Востоке, нашла для него искренних защитников и за рубежом. Сошлюсь на одно из таких посланий:

«Генеральному прокурору СССР т. Сухареву Александру Яковлевичу.
Дорогой Александр Яковлевич! Шлю Вам горячий привет из далекой Монголии. Мотивом моего письма стала статья о судьбе одного из 28 героев-панфиловцев — Добробабина Ивана Евстафьевича, опубликованная в газете «Правда» от 18 ноября 1988 года. Вы наверняка прочитали эту четвертую страницу 323-го номера «Правды». Я истинно переживаю за судьбу солдата, который сквозь все невзгоды и унижения прошел и еще остался живым.

Вы, Александр Яковлевич, тоже солдат, участник войны, познали, что такое война. Иван Евстафьевич воевал за нашу Монголию, был ранен в 1939 году, а в 1941 году насмерть выстоял на подступах к Москве и еще продолжал служить своей Отчизне до конца Великой Отечественной войны. Как мог [он] стать изменником Родины и лишиться высокого звания, угодить за решетку? Это могло случиться в 40—50-х годах, но в наше время об этом забывать не можем, не можем сложа руки наблюдать со стороны. Поэтому прошу Вас под особым контролем изучать уголовное дело по Добробабину И. Е., если есть возможность восстановить доброе имя советского воина.
Это нужно сделать за кратчайший срок, пока он жив (лишь бы не умер в преддверии... 50-летия победы над японскими захватчиками на Халхин-Голе), и сообщить в «Правду»...
С коммунистическим приветом Ж. Эрдэнбаатар.
1988 — XI — 23».

Так что введены в заблуждение ложью Добробабы не только его соотечественники. Нет, дорогой товарищ Эрдэнбаатар, Куманев в «Правде» излагает сущую неправду. Подвиг Добробабы на Дальнем Востоке, мягко говоря, — художественный вымысел. За Монголию кровь он не проливал, ранен не был, наград не удостаивался. Не находит документального подтверждения Ваш вывод о том, что после 1941 года он «продолжал служить своей Отчизне до конца Великой Отечественной войны» и не мог быть изменником Родины, незаслуженно был осужден. Увы, продолжительное время служил не Отчизне, а врагу, за что получил справедливое наказание. Скорее наоборот, к нему Советская власть и советское правосудие отнеслись благосклонно, значительно сократив срок заключения.

Смягчающим обстоятельством послужило участие Добробабы в боях с немецко-фашистскими захватчиками, раздутое им до героизма, на самом же деле скромное, но все же — непосредственное. Причем следствие и суд учли как его фронтовую службу до сдачи в плен, так и после повторного призыва в Красную Армию в 1944 году, отмеченную боевыми наградами.
Но возвратимся к письмам. Одно из них — обращение к редакционной коллегии «Правды» «коллектива читателей», организованное Н. Ш. Атахановой. Оно содержит непреклонное требование репрессировать «повинных» в репрессии против «героя». Подписали его около 30 человек. Та же самая Атаханова завизировала «по поручению» и коллективный читательский отзыв, адресованный «редакционной коллегии газеты «Правды», Прокуратуре СССР, министру обороны СССР тов. Язову Д. Т., в Президиум Верховного Совета СССР тов. Лукьянову А. И.». Здесь тоже — сплошное негодование, гнев, призыв к восстановлению справедливости и возмещению моральных и материальных потерь, требование «мести». Атаханова «по поручению читателей» строго вопрошает: «Кто позволил издеваться над одним из лучших воинов Великой Отечественной войны?..» Создается впечатление, что авторы как этого, так и других подобных эмоциональных писем склонны поддерживать, не разобравшись глубоко в существе вопроса, любую кампанию, раздуваемую в прессе. На этот раз они горячо откликнулись на призыв Куманева и Добробабы.

Разбирая эту обильную и разнообразную почту, хватало оснований не только огорчаться. Авторы многих писем представлялись чуткими, честными, мудрыми людьми, стремящимися к истине и справедливости.

«В Прокуратуру СССР. Отдел реабилитации, — читаем в одном из писем.— Газеты «Правда» и «Московская правда» в своих корреспонденциях ставят вопрос о реабилитации участника боев у разъезда Дубосеково... сержанта И. Е. Добробабина. У меня и других ветеранов войны напрашивается вопрос: разве в СССР отменили закон о наказании военных преступников в годы войны с фашистской Германией? Ведь даже ООН приняла конвенцию о неприменимости срока давности к военным преступникам и преступлениям против человечества, относящимся по международному праву к самым тяжким.
Если закон и конвенция действуют, то по какому закону хотят военного преступника — полицая И. Е. Добробабина реабилитировать и восстановить в звании Героя Советского Союза? Он в самые трудные и тяжелые годы борьбы с фашизмом верно служил врагам советского
народа — фашистам. Вполне достаточно, что Военная коллегия Верховного суда СССР в 1955 г. снизила ему срок наказания.
Я, как участник боев за Москву в составе 16-й армии, куда входила и 316 сд, работал с архивными документами в ЦАМО (1) Исследуя документы армии и 316 сд, пришел к убеждению, что в корреспонденции в «Правде» Г. Куманева много написано неправды, но это лежит на его совести.
Наверное каждый честный человек поймет, если бы знал в июне 1942 г. Г. К. Жуков, что Добробабин служит у фашистов (2), то не поднялась бы его рука подписать реляцию(3), а М. И. Калинина — Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Если будет Добробабину звание Героя, то это будет кощунство и осквернение погибших и живущих ветеранов Великой Отечественной войны. Тогда нужно реабилитировать предателя Власова (он тоже воевал и был даже командиром), власовцев, полицаев, служивших в зондеркомандах, и других предателей и изменников нашей Родины (4)… Ветеран войны и партии А. Евдокимов (Москва)».

На публикацию в «Правде» и обвинительно-защитительный очерк Куманева пришел отзыв и из села Перекоп Харьковской области, где проявлял свое «геройство» один из «лучших воинов Великой Отечественной», как величает Добробабу Атаханова. Односельчанин же нашего «героя» Клименко, обращаясь к Генеральному прокурору СССР, рассказывает, как издевался Добробаба во время оккупации над его матерью — женой фронтовика, как унижал и ущемлял их семью, как его самого, в то время подростка, избил в поле, а затем силой отобрал корову. Бывшему завучу перекопской школы Клименко, долгие годы прививавшему ученикам любовь и уважение к отчему дому, семье, односельчанам, верность Родине, вообще чужды и непонятны суждения Куманева и других подобных защитников Добробабы о реабилитации предательства. В своем письме Д. И. Клименко пишет: «...ведь многие советские люди, даже попавшие в плен (Д. Карбышев, Я. Джугашвили и многие другие), с гневом отвергли предложение фашистов о сотрудничестве...»

Но к полицейской деятельности Добробабы мы еще вернемся, а сейчас закончим разговор о том, что служило «главным смягчающим обстоятельством» при его осуждении за предательство, «главным толчком» в неоднократных массовых кампаниях по его реабилитации. Разговор — о «геройском взводе сержанта И. Е. Добробабина» и «подвиге командира геройского взвода» у разъезда Дубосеково.

Как уже упоминалось в предыдущей публикации, такого взвода не существовало ни в документах, ни в бою. Точно так же, как Добробаба, вопреки утверждениям Юрковой, Мясникова, Куманева и других, плохо изучавших документы, никогда не был не только командиром взвода в 4-й роте 1075-го полка панфиловской дивизии, но и помощником командира взвода. Да и сам он на первом этапе следствия, а также до него (сороковые годы) говорил о том, что был командиром отделения. Впервые речь о взводе зашла, пожалуй, в июле 1953 года, когда в приемную тогдашнего министра обороны СССР Н. А. Булганина поступила жалоба от «посмертного — выражение автора жалобы — Героя Советского Союза Добробабина Ивана Евстафьевича». В ней были такие строки: «Вверенный мне взвод погиб 16 ноября 1941 года на разъезде Дубосеково...». Ну а в заявлении И. Е. Добробабы заместителю председателя Военной коллегии Верхорного суда СССР генерал-майору юстиции М А. Марову, датированном 21 июля 1988 года, должностная роль характеризуется уже более определенно: «...от пенсионера Добробабина Ивана Евстафьевича... бывшего командира взвода 28 панфиловцев...» В тексте дается следующее объяснение: «В этих боях командование взводом фактически вверено мне — помкомвзводу. Командир взвода лейтенант Шишкин был переведен в командование ротой».

Насколько все эти сведения сфальсифицированы, можно убедиться, если проследить всю цепочку «должностной карьеры» ходока в герои.

Распространение сообщения в печати о бое у разъезда Дубосеково началось 26 ноября 1941 года публикацией в газете «Комсомольская правда». Называлась она «Слава бесстрашным патриотам», а заканчивалась подписью «В. Чернышев» и пометкой: «Западный фронт, 25 ноября». В ней шла речь о том, что на некое гвардейское подразделение «наступало до 60 танков и несколько батальонов чехоты». Командир «группы гвардейцев» насчитал несколько десятков танков, за которыми, по его прикидке, двигалась пехота численностью примерно «до полка». Спецкор «Комсомольской правды» называл и фамилии — лейтенанта Безвременного и старшего политрука Калачева, которые вместе с другими гвардейцами сумели приостановить вражеский навал. «Получив основательную трепку, — писал Чернышев, — на этом участке обороны, противник решил взять реванш на другом участке». После жестокой и длительной схватки, которая длилась «весь день, всю ночь и весь следующий день», враг устремился на рубежи, которые занимала «группа красноармейцев во главе с политруком Диевым». Горсточка отчаянных храбрецов, по сообщению Чернышева, сдерживала натиск 54 танков более четырех часов.

Как видим, нет ни взвода, ни «помкомвзвода», а группа гвардейцев во главе с политруком. Правда, фамилия последнего названа неправильно. В последующем, видимо, для того, чтобы оправдать неточность журналиста, появилась своеобразная версия, хотя не исключено, что так было в действительности. Политрук имел фамилию Клочков. Он слыл общительным, живым и энергичным человеком, которого боец Бондаренко «перекрестил» на свой, украинский, манер — «Диев», т. е. «деятельный». С тех пор якобы не только в роте, но и во всем полку Клочкова называли Диев. Потому-то в историю из-за оплошности спецкора «Комсомольской правды» он вошел с двойной фамилией Клочков-Диев.

Сам же Чернышев допущенную им неточность, отвечая на вопросы следователя 17 апреля 1948 года, объяснял так: «В 1941 году, в ноябре месяце... мы вместе с корреспондентом газеты «Красная звезда» Коротеевым выезжали на фронт, когда бои с немцами шли под Москвой. То, что было написано потом мною в «Комсомольской правде», рассказал мне инструктор-информатор в штабе Панфиловской дивизии». По словам Чернышева, он проверять рассказ инструктора-информатора не стал, поскольку из-за тяжелых боев пробраться к месту событий и побеседовать с их непосредственными участниками не представлялось возможным. Этой же информацией воспользовался и Коротеев. «Я только перед отъездом в Москву,— показывал Чернышев, — еще раз говорил с инструктором (фамилию его не помню) и пытался установить фамилии сражавшихся с немецкими танками. Он в то время назвал мне фамилии лейтенанта Безвременного, старшего политрука Калачева и политрука Диева...»

Коротеев же в беседе со следователем, не отрицая того, что на место событий не выезжал, дал несколько иные объяснения. Он дополнил показания Чернышева следующими сведениями: «Примерно 23—24 ноября 1941 года я вместе с военным корреспондентом газеты «Комсомольская правда» Чернышевым был в штабе 16-й армии, которой в то время командовал Рокоссовский. Мы лично говорили с Рокоссовским, который познакомил нас с обстановкой... При выходе из штаба армии мы встретили комиссара 8-й, Панфиловской, дивизии Егорова, который рассказал также о чрезвычайно тяжелой обстановке, но сообщил, что независимо от тяжелых условий боев наши люди геройски дерутся НА ВСЕХ УЧАСТКАХ...»

Последние слова в показаниях Коротеева выделены мною не случайно. В них, на мой взгляд, и заложена БОЛЬШАЯ ПРАВДА БОЛЬШОГО ПОДВИГА, сфальсифицированная затем, считаю, преступно в «героизм взвода Добробабина». Массовый подвиг всей роты, всего полка, всей дивизии безответственностью не совсем добросовестных журналистов приуменьшили до масштабов мифического взвода. В результате нечистоплотный человек получил почести, которых не заслужил, заимел «оружие», с помощью которого в течение долгих лет третирует всех и вся, добиваясь привилегий и славы — ЧУЖИХ ПРИВИЛЕГИИ! ЧУЖОЙ СЛАВЫ!

Но вернемся к показаниям Коротеева. «В частности, — сообщал военный корреспондент, — Егоров привел пример геройского боя одной роты с немецкими танками... В то время вопрос шел о бое пятой роты с танками противника, а не о бое 28 панфиловцев. Егоров порекомендовал нам написать в газете о героическом бое роты с танками...»
О чем написал Чернышев в «Комсомольской правде», уже сообщалось. Днем позже появилась публикация ь «Красной звезде» за подписью В. Коротеева. Называлась она «Гвардейцы Панфилова в боях за Москву» и давала вполне справедливую и объективную оценку массового героизма советских бойцов. «Десять дней, не стихая, идут жестокие бои на Западном фронте... На могиле своего погибшего командира генерал-майора Панфилова бойцы гвардейской дивизии поклялись, что будут еще крепче бить врага... Гвардейская дивизия имени генерал-майора Панфилова уничтожила около 70 танков противника и свыше 4000 солдат и офицеров...» Называлась здесь и 5-я рота Н-ского полка и особо отличившаяся группа бойцов этой роты (5). Но когда Коротеев возвратился в Москву, в редакцию, то допустил непростительную оплошность. Чтобы понять какую, послушаем его самого: «По приезде вечером... я доложил редактору Ортенбергу обстановку, рассказал о бое роты с танками противника. Ортенберг меня спросил, сколько же людей было в роте, которая сражалась с немецкими танками. Я ему ответил, что состав роты, видимо, был неполный, примерно человек 30—40. Я сказал также, что из этих людей двое оказались предателями... 28 ноября в «Красной звезде» была написана передовая «Завещание 28 павших героев». Я не знал, что готовилась передовая, но Ортенберг меня еще раз вызвал и спрашивал, сколько же было людей в роте, которая сражалась с немецкими танками. Я ему ответил, что примерно 30 человек. Таким образом и появилось в передовой количество сражавшихся — 28 человек, т. к. из 30 двое оказались предателями. Ортенберг говорил, что о двух предателях писать нельзя и, видимо, посоветовавшись с кем-то, разрешил в передовой написать только об одном предателе... В дальнейшем я не возвращался к теме о бое роты с немецкими танками; этим делом занимался Кривицкий, который первый написал и передовую о 28 панфиловцах...»

Оплошность Коротеева заключалась в том, что он, не побывав на месте событий, не побеседовав с непосредственными участниками боя, не располагая точными данными, к тому же спровоцированный торопливой настойчивостью Ортенберга, назвал значительно приуменьшенную цифру. Перед боем рота старшего лейтенанта Гундиловича, а речь идет именно о ней, т. е. 4-я рота, насчитывала до 140 человек, после боя в ней осталось около 30 Погибло смертью героев более 100 человек. Коротеев, сам того не зная, исключает из числа не только героев, но и активных участников боя именно эту отчаянную стойкую сотню. Для Ортенберга и Кривицкого дальнейший «творческий» процесс оказался довольно простым и безответственным делом — все свелось к «профессиональной» журналистской и редакторской технике.

Коль никому из тех, кто приуменьшил настоящий подвиг сотни (да и не только сотни!) мужественных патриотов, не удалось побывать в те дни на передовой, обращусь к показаниям непосредственных участников описываемых событий.
Вот о чем рассказал следователю 10 мая 1948 года бывший командир 1075-го стрелкового полка полковник в отставке Илья Васильевич Капров: «Формировалась дивизия в городе Алма-Ате. Примерно 50 проц. в дивизии было русских, проживавших в Средней Азии, а остальные 50 проц. были казахи, киргизы и небольшое количество узбеков. В такой же пропорции был укомплектован и полк, которым я командовал. Техникой дивизия была очень слабо насыщена, особо плохо обстояло дело с противотанковыми средствами; у меня в полку совершенно не было противотанковой артиллерии — ее заменяли старые горные пушки, а на фронте я получил несколько французских музейных пушек. Только в конце октября 1941 года на полк было получено 11 противотанковых ружей, из которых 4 ружья было передано 2-му батальону нашего полка, в составе которого была 4-я рота (командир роты Гундилович, политрук Клочков)... В первых числах октября 1941 года дивизия была переброшена под Москву и выгрузилась в г. Волоколамске, откуда походным порядком вышла на позиции в район г. Осташево. Мой полк занял оборону (совхоз Булычеве — Федосьино — Княжево).

Примерно в течение 5—6 дней полк имел возможность зарыться в землю, т. к. подготовленные позиции оказались негодными и нам самим пришлось укреплять оборонительные рубежи и, по существу, все переделывать заново. Мы не успели как следует укрепить позиции, как появились немецкие танки, которые рвались к Москве. Завязались тяжелые бои с немецкими танками, причем у немцев было превосходство в силах и технике. В этих тяжелых боях вся дивизия и мой полк под нажимом превосходящих сил противника отходили до ст[анции] Крюково под Москвой. Отход продолжался до первых чисел декабря 1941 года...»

Эта часть показаний, вернее отдельные конкретные детали в ней, изобличают Добробабу в неточностях и откровенной лжи, дают первое основание засомневаться в его участии в бою под Дубосеково. Когда, по словам Добробабы, Панфилов «лично ставил ему задачу», то сказал, что «насчет окапывания» беспокоиться не стоит, поскольку «там все саперы сделали». У него часто фигурируют «хорошо сделанные окопы в полный профиль с перекрытием из шпал наверху», «ячейки в полный рост, защищенные сверху», «глубокие траншеи», а также дзоты, блиндажи, землянки и другие инженерные сооружения, что командир полка Капров не подтверждает. Но гораздо более разоблачительной по отношению к противоречивым, путаным и зачастую неуверенным сведениям, преподносимым следствию Добробабой (еще более преувеличенным и лживым при беседе с журналистами), является та часть свидетельских показаний Капрова, где речь идет непосредственно о бое 16 ноября 1941 года. Так, он сообщает, что в этот день после мощного авиационного налета и сильной артиллерийской подготовки немцы предприняли первые наступательные действия на участке 2-го батальона только в 11 часов, основные же их силы обрушились на позиции полка спустя примерно три-четыре часа.

А что утверждает Добробаба (заодно с ним Мясников, Куманев, Юркова и другие)? А вот что: «Этим боем я руководил несколько часов — с рассвета до полудня — до того, как меня контузило и засыпало землей». Подводит Добробабу и «боевая бухгалтерия». Только лично он в этом бою подбил 5—6 танков. Правда, это если верить ему, что делать, как уже сообщалось, весьма рискованно.

Ведь на его счету то 4 танка и 3 самоходные артиллерийские установки, то 4 танка и 3 бронемашины, то «несколько танков», которые он якобы не считал. Ну а весь его «взвод», по словам Добробабы, только в начале боя поджег около 10 танков, а перед тем, как он сам «потерял сознание», Добробаба будто бы видел, что «вокруг нас горело 12 танков». По свидетельству Капрова, на счету всего полка за этот период числилось в два раза меньше подбитых танков.
Впрочем, возвратимся снова к его показаниям, чтобы представить в деталях картину боя.

«К 16 ноября 1941 г., — свидетельствовал Капров, — полк, которым я командовал, был на левом фланге дивизии и прикрывал выходы из г. Волоколамска на Москву и железную дорогу. 2-й батальон занимал оборону: пос. Ново-Никольское — пос. Петелино и разъезд Дубосеково. Батальоном командовал майор Решетников, фамилии политрука батальона не помню (6) в батальоне было три роты: 4-я, 5-я и 6-я... Четвертой ротой командовал капитан Гундилович, политрук Клочков... Занимала она оборону — Дубосеково — Петелино. В роте к 16 ноября 1941 г. было 120—140 человек. Мой командный пункт находился за разъездом Дубосеково у переездной будки примерно в 1/2 км от позиции 4-й роты. Я не
помню сейчас, были ли противотанковые ружья в 4-й роте, но повторяю, что во всем 2-м батальоне было только 4 противотанковых ружья. К 16 ноября дивизия готовилась к наступательному бою, но немцы нас опередили. С раннего утра 16 ноября 1941 г. немцы сделали большой авиационный налет, а затем сильную артиллерийскую подготовку, особенно сильно поразившую позицию 2-го батальона.

Примерно около 11 часов на участке батальона появились мелкие группы танков противника. Всего было на участке батальона 10—12 танков противника. Сколько танков шло на участок 4-й роты, я не знаю, вернее, не могу определить. Средствами полка и усилиями 2-го батальона эта танковая атака немцев была отбита. В бою полк уничтожил 5—6 немецких танков, и немцы отошли... Около 14.00—15.00 немцы открыли сильный артиллерийский огонь по всем позициям полка, и вновь пошли в атаку немецкие танки. Причем шли они развернутым фронтом, волнами, примерно по 15—20 танков в группе. На участок полка наступало свыше 50 танков, причем главный удар был направлен на позиции 2-го батальона, т. к. этот участок был наиболее доступен танкам противника (7).

В течение примерно 40—45 мин танки противника смяли расположение 2-го батальона, в том числе и участок 4-й роты, и один танк вышел даже в расположение командного пункта полка и зажег сено и будку, так что я только случайно смог выбраться из блиндажа; меня спасла насыпь железной дороги. Когда я перебрался за железнодорожную насыпь, около меня стали собираться люди, уцелевшие после атаки немецких танков. Больше всего пострадала от атаки 4-я рота; во главе с командиром роты Гундиловичем уцелело человек 20—25, остальные все погибли. Остальные роты пострадали меньше...»

Что и говорить, потери были значительные. Причем показания Капрова подтверждаются документально материалами ЦАМО СССР, среди которых — политдонесение комиссара 1075 сп Мухамедьярова в политотдел 316 сд (в последующем 8-я гвардейская имени Панфилова), помеченное 18 ноября 1941 года. В нем указывается, что за два предыдущих дня в ходе тяжелых боев потери полка составили: убитыми — 400 человек, ранеными — 100, без вести пропавшими (по непроверенным данным) — 600. В архиве хранится и радиограмма Капрова (дата не указана, но, сопоставляя содержание радиограммы с рассказом командира полка, можно предположить, что она составлялась 16 ноября). Из нее следовало, что 1075 сп окружен и бойцы охраняют только командный пункт полка. Имеется также политдонесеиие начальника политотдела 316 сд Галушко в политотдел 16-й армии за 17 ноября 1941 года, в котором сообщалось, что, несмотря на самоотверженность личного состава 1075 сп в боях, 16 ноября противника остановить не удалось, поскольку противотанковая оборона оказалась весьма слабой; при этом в полку «пропало 2 роты».

«Несмотря на самоотверженность личного состава 1075 сп» и объективные причины отхода полка на новый оборонительный рубеж, что также подтверждают архивные документы, командир Капров и комиссар Мухамедьяров были привлечены за этот отход и большие потери к ответственности. Как следует из материалов, содержащихся в уголовном деле Добробабы, в частности из докладной записки старшего инструктора 4-го отдела Главного политического управления старшего батальонного комиссара Минина начальнику организационно-инструкторского отдела ГлавПУРа дивизионному комиссару Пронину (16 августа 1942 г.), и тот, и другой «были отстранены от занимаемых должностей и восстановлены после того, когда дивизия вышла из боя и находилась на отдыхе и доукомплектовании». Из докладной записки становится известным и то, что «о подвиге 28 ни в ходе боев, ни непосредственно после боя» в полку и в дивизии особых разговоров никто не вел, подвиг этот не пропагандировался, поскольку, как уже указывалось, героизм был массовым, людей погибло много.

Окончание и примечания.


promo gistory march 6, 2014 20:25 14
Buy for 1 000 tokens
Ищу родственников тех, кто строил оборонительные на московском направлении, а также любую информацию связанную с этим. Воспоминания, фотографии, газетные вырезки, все что может рассказать о событиях лета-осени 1941 года. Значительную долю строителей составляли москвичи, но вместе с ними работали…

?

Log in